Большие люди — редакция «Персонажи» #

_Рабочая контрольная версия. В неё вошли три заново собранные главы: Бокасса, Мобуту и Каддафи._

---

Глава 2. Центрально-Африканская Республика. Жан-Бедель Бокасса — «Император на нищей земле» #

13 ноября 1927 года в Мбаики — окружном городке французской колонии Убанги-Шари — забили насмерть человека по имени Миндогон Мгбундулу. Он был старостой деревни Бобанги, из народа мбака. Убили его, по большинству описаний, агенты «Компани форестьер Санга-Убанги», и причиной называют неповиновение при наборе рабочих.

Набор был здесь главной повинностью. Эту часть Экваториальной Африки Франция раздала концессионным компаниям — каучук, лес, — а людей, которые всё это валят и таскают, обязана была поставлять администрация; поставляла она их через деревенских старост. Староста, не отдавший своих, наказывался публично, чтобы соседним старостам было понятнее. В округе к тому времени второй год ходили слова проповедника гбайя Барки Нгаинумбея, известного как Карну: на работы не ходить, налог не платить. Через год после смерти Миндогона это выльется в восстание Конго-Вара — около трёхсот пятидесяти тысяч участников, три года подавления. Он до него не дожил.

Жену его звали Мари Йокову. Через неделю после смерти мужа она покончила с собой.

Сыну, родившемуся 22 февраля 1921 года, было шесть.

Дальше с ним случилось то, что в колониальном порядке проходило по ведомству милосердия: сироту отдали в католическую миссионерскую школу Святой Жанны д'Арк — в Мбаики, в тот самый город. Учителя заметили, что мальчик не расстаётся с французским учебником грамматики, автора которого звали Жан Бедель, и стали звать его именем автора. Прозвище прижилось, перешло в бумаги и осталось там до конца.

Так у него появилось имя. Не отцовское, не крестильное в честь святого — имя составителя пособия, по которому он учил язык страны, убившей его отца. Ничего другого от прежней жизни в бумагах не сохранилось.

Дальше была школа Святого Людовика в Банги, потом школа отца Конта в Браззавиле. Всюду его звали Жан-Бедель.

Форма, которая выдаёт биографию #

19 мая 1939 года, за три с половиной месяца до начала войны в Европе, он записался в тиральеры.

Выбирать было не из чего. Африканец с миссионерским образованием, без земли, без семьи и без денег, мог стать мелким писарем в администрации или солдатом. Второе платило лучше и давало то, чего у сироты из Бобанги не было вовсе: даты, номера частей, звания, награды — документированную жизнь, которую можно предъявить.

Он её и набрал. К ноябрю 1941 года — старший сержант. В августе 1944-го — высадка в Провансе, южный десант во Францию. С сентября 1950-го по март 1953-го — Индокитай. Орден Почётного легиона, Военный крест.

Офицерские звёзды пришли поздно и по расписанию, которое от него не зависело: младший лейтенант в 1956 году, лейтенант в 1958-м, капитан — 1 июля 1961-го. Двадцать два года службы до первой офицерской звезды. Это была не его личная неудача: в колониальной армии для африканца существовал потолок, и его ни от кого не прятали. Он просто был, как климат.

Убрали его не заслуги, а география. Убанги-Шари стала независимой в 1960 году, новому государству понадобились собственные офицеры, а взять их было решительно негде. 1 января 1962 года Бокасса перешёл в центральноафриканскую армию командиром батальона. 1 декабря 1964-го он уже полковник и начальник штаба. Три года на путь, которого во французской армии ему не хватило бы и до пенсии.

Президентом страны к этому времени был Давид Дако — его двоюродный брат. Родство в маленьких новых государствах работает одинаково: сначала как гарантия, потом как проблема.

Ночь святого Сильвестра #

Проблемой оно стало быстро. Летом 1965 года Дако запретил начальнику штаба возвращаться из Парижа и уступил только в октябре. В декабре они спорили об армейском бюджете — президент искал деньги где мог, в том числе в Пекине: за год до того ЦАР установила отношения с КНР, разорвав их с Тайбэем, и начала получать китайскую помощь.

В ночь на 1 января 1966 года, пока страна встречала Новый год, войска заняли Банги. Дако задержали на перекрёстке Петево и заставили подписать отречение в лагере Кассаи. Переворот назвали по католическому календарю — путч святого Сильвестра.

Спорят об этой ночи до сих пор, и спорят в основном о Париже. Версия, что Бокассу заранее ободрили французские кураторы, распространена, но документально не подтверждена: архивы Жака Фоккара, человека де Голля по африканским делам, такого подтверждения не дают. Зато они дают другое, и это, пожалуй, красноречивее любого заговора. Уже 1 января Фоккар докладывает генералу: новый хозяин Банги — офицер, которого он знает лично, вполне франкофильский. Вмешиваться не потребовалось. Ни в первые часы, ни в первые дни Париж не сделал ничего.

Первым же распоряжением по внешней части Бокасса вернул признание Тайваню и порвал с Пекином. Ориентиры он потом будет менять ещё не раз, иногда за одно утро. Французскую опору он не тронул никогда — заменить её было нечем, и он это знал лучше своих биографов.

Уран, которого не было #

Про ЦАР принято говорить, что Франция доила её ради урана. Формула красивая и почти целиком неверная.

Уран в Бакуме действительно нашли: во время съёмки 1959–1961 годов Комиссариат по атомной энергии обнаружил там фосфатные породы с самым высоким содержанием урана в Тропической Африке. В 1969 году для разработки создали компанию URBA. Технико-экономическая оценка вышла неблагоприятной, и в 1971-м работы свернули. После нефтяного кризиса интерес вернулся: в феврале 1975 года появилась новая компания URCA, теперь с участием швейцарского алюминиевого концерна. До промышленной добычи не дошло ни тогда, ни за все десятилетия после. Бакума так и осталась обещанием — активом на бумаге, поводом для переговоров, аргументом в разговоре с Парижем. Ураном, которого никто не вывозил, потому что его никто не добывал.

Настоящие деньги были рядом и попроще. Алмазы давали от сорока до пятидесяти пяти процентов экспортной выручки; к ним шли кофе, хлопок, лес. Бокасса завёл над этими товарами личные монополии: алмазы, слоновая кость, кофе уходили за границу через структуры, которые контролировал он сам. Граница между казной и собственным карманом исчезла не в переносном смысле, а в бухгалтерском.

У алмазов было и второе применение. Их дарили. В 1973 году камни от президента ЦАР получил французский министр экономики и финансов Валери Жискар д'Эстен. Через год он стал президентом Франции; ещё через пять, 10 октября 1979 года, «Канар аншене» это напечатала, и «дело о бриллиантах» превратилось в самый неудобный сюжет его президентства. Жискар защищался тем, что камни продал, а выручку передал центральноафриканскому Красному Кресту. Глава этой организации Жанна-Мари Рют-Ролан публично заявила, что ничего подобного не было. История дотянулась до выборов 1981 года, которые Жискар проиграл.

Дело тут не в сумме. Правитель одной из беднейших стран мира покупал расположение министра великой державы вещью, которую можно унести в кармане, — и это оказалось выгодным вложением для обоих ровно до того дня, когда стало публичным.

Три месяца в исламе #

В марте 1972 года он назначил себя пожизненным президентом. Звание оказалось тесноватым, а у любых дальнейших планов была одна и та же проблема — деньги.

В сентябре 1976 года Бокасса встретился с Муаммаром Каддафи. 17 октября ливийский лидер приехал в Банги, и в мечети в квартале Пятый километр президент Центральноафриканской Республики принял ислам, взяв имя Салах-ад-Дин Ахмед Бокасса. Имя выбирали не наугад: Саладин отбил Иерусалим у крестоносцев. Католик, выученный французскими миссионерами, публично переходил на другую сторону — и делал это перед камерами, чтобы в Париже увидели.

Расчёт был денежный; это признают практически все, кто писал об этом эпизоде. Ливия располагала нефтяными доходами и охотно платила за политические жесты. Обещанные деньги, однако, так и не пришли.

К декабрю обнаружилось и второе неудобство. Короноваться Бокасса собирался в католическом соборе Банги, а мусульманину там делать нечего. 4 декабря 1976 года он вернулся в католичество и в тот же день провозгласил Центральноафриканскую империю. Обращение продержалось меньше трёх месяцев.

Дату он выбрал заранее. Ровно через год, день в день, состоится коронация.

Четвёртое декабря #

Трон везли из Нормандии. Его сделали в мастерской под Жизором по эскизам парижского скульптора Оливье Бриса: бронзовый орёл с размахом крыльев больше четырёх метров, восемьсот вызолоченных перьев, сиденье выбрано в птичьем брюхе. Крылья пришлось разбирать, чтобы всё это влезло в грузовой самолёт до Банги.

Корону изготовил дом Arthus-Bertrand, тот же, что делает знаки отличия для французской армии: восемь тысяч бриллиантов и один крупный камень спереди, о величине которого источники до сих пор спорят — от восьмидесяти до ста тридцати восьми карат. Облачение шила фирма Guiselin, вышивавшая когда-то мундиры Наполеона: семьсот восемьдесят пять тысяч жемчужин, больше миллиона хрустальных бусин, около четырнадцати килограммов веса.

Образец он изучал по гравюрам. Церемонию 1804 года Бокасса разбирал в подробностях и требовал воспроизвести точно — вплоть до того, что корону он взял с подушки и надел сам, сняв с головы золотой лавровый венок. Рядом короновалась его жена Катрин. Всё это происходило 4 декабря 1977 года во Дворце спорта в Банги, где не справились кондиционеры и было за тридцать пять.

Одну деталь воспроизвести не удалось, и по причине, которой никто не предвидел. После кортежа — два километра до собора Нотр-Дам-де-Банги — архиепископ Жоашен Ндайен отслужил мессу на французском, латыни и санго, но помазания не было: обряд коронации к тому времени уже исключили из римского чина. Служить его было попросту не по чему.

Приглашения разослали примерно двум с половиной тысячам адресатов. Приехало около шестисот иностранцев, из них сотня журналистов, и список отказов вышел содержательнее списка гостей. Не приехал император Хирохито. Не приехал иранский шах. Не приехали соседи — Омар Бонго из Габона и Мобуту Сесе Секо из Заира, люди, которых трудно упрекнуть в чрезмерной щепетильности. Семидесятидевятилетний Павел VI прислал архиепископа Доменико Энричи. Францию представлял министр Робер Галле. Жискар д'Эстен не приехал, но прислал подарок — саблю наполеоновской эпохи. Из всех присланных в тот день предметов этот был самым точным.

Зато приехало всё прочее. Восемь белых лошадей из Бельгии для кареты и дюжина нормандских серых для эскорта. Шестьдесят «мерседесов», чтобы возить гостей по городу, — триста тысяч долларов за одну доставку. Двести сорок тонн продовольствия из Европы, двадцать четыре тысячи бутылок шампанского, лиможский фарфор, десять тысяч предметов столового серебра, военный оркестр из ста двадцати музыкантов. Банкет начался около девяти вечера в саду дворца Ренессанс, за пуленепробиваемыми экранами, и кончился в половине третьего ночи. Торт был семиярусный; когда сняли верхушку, оттуда выпустили голубей.

Наутро был парад. Император опоздал на час. Брайан Титли, автор самой взвешенной книги о нём, замечает, что заметного восторга толпа не выказывала.

Сколько всё это стоило, точно не известно до сих пор: оценки расходятся от двадцати до тридцати миллионов долларов. Сравнивали по-разному — с четвертью годового бюджета страны, с третью, с полным объёмом французской помощи за год. Любое сравнение даёт одно и то же: страна, где почти нет асфальтированных дорог, потратила на одну церемонию столько, сколько тратит на себя за квартал.

Точнее — не потратила. Деньги пришли главным образом из Парижа, и сам Бокасса объяснял это без тени неловкости: здесь всё профинансировано французским правительством, мы просим у французов денег, получаем и тратим впустую. Фразу записали журналисты на месте, и она разошлась по газетам.

Газеты вообще написали не то, на что он рассчитывал. Кенийская Daily Nation помянула его «клоунскую славу», «Замбия дейли мейл» — «отвратительные излишества», французские репортёры называли всё это маскарадом. Единственный тёплый отклик пришёл оттуда же, откуда трон: Жискар д'Эстен, посмотрев запись по телевизору, нашёл церемонию красивой и сравнил императрицу Катрин с Жозефиной.

К этому же дню принято привязывать и знаменитую историю о людоедстве — будто на банкете император шепнул министру Галле, что тот только что ел человечину. Подтвердить эту фразу нечем: она известна в пересказе и с годами обросла подробностями. Дальше она зажила своей жизнью и заслонила собой всё остальное, включая то, что доказать было можно.

Но главная странность этой церемонии не в её вкусе, а в её бухгалтерии. Империя обзавелась короной, троном, гербом, орденами, наследным принцем и придворным штатом — полным набором внешних признаков государства, которое само себя содержит. Содержать себя оно не могло. Выяснилось это через тринадцать месяцев, и выяснилось на школьниках.

Школьная форма #

В январе 1979 года вышел указ: все учащиеся, от начальной школы до университета, обязаны носить форму установленного образца. Форму производила текстильная компания, принадлежавшая семье Бокассы, и продавалась она только в семейных магазинах.

Тот же порядок, что с алмазами и кофе, только развёрнутый внутрь: покупателем теперь было собственное население, и не всё, а самая бедная его часть — родители школьников. Регалии империи оплатила французская казна; форму для школьников оплачивали дома.

Школа входит в эту биографию второй раз. В первый она дала сироте из Бобанги имя и язык, на котором он потом сорок лет служил и правил. Во второй — обязала покупать форму у его собственной семьи.

19 января студенты и школьники Банги вышли на демонстрацию. К ним пристала безработная молодёжь, начались беспорядки, один магазин разгромили. Императорская гвардия подавила выступление жёстко, но забастовки учителей, студентов и служащих продолжались всю весну. К апрелю, по описаниям современников, школьники и полиция находились фактически в состоянии войны.

18 и 19 апреля пошли массовые аресты. Около сотни подростков свезли в центральную тюрьму Нгарагба. Тридцать человек затолкали в камеру, рассчитанную на одного; другую группу, человек в двадцать, — так же. Когда утром двери открыли, многие были мертвы.

Вечером 19 апреля в тюрьму приезжал сам Бокасса. По свидетельствам, легшим потом в основу расследований, он бил подростков тростью чёрного дерева с костяной отделкой и приказал охране продолжать. Погибло около ста детей. Некоторые уцелели, притворившись мёртвыми.

14 мая 1979 года об этом сообщила Amnesty International, сославшись на многочисленные независимые источники — африканские и европейские. 22 мая посол империи в Париже генерал Сильвестр Банги созвал пресс-конференцию: он съездил в Банги, собрал свидетельства очевидцев, подтверждает, что убийство детей было, и подаёт в отставку. Затем работала комиссия африканских юристов, чей вывод сформулирован предельно сухо: в апреле 1979 года по приказу императора Бокассы и почти наверняка при его личном участии убито около ста детей.

Именно это, а не корона и не слухи о человечине, режим не пережил. Моральный порог тут ни при чём — пороги и в тогдашней Африке, и в тогдашней Европе стояли высоко. Дело было в том, что после мая 1979 года Париж больше не мог объяснить свою поддержку ничем: международные организации сворачивали помощь, приближались президентские выборы, а история про алмазы уже висела в воздухе.

Двое суток в сентябре #

Решение принимал Жискар д'Эстен, посоветовавшись с двумя африканскими союзниками — президентом Сенегала Леопольдом Седаром Сенгором и президентом Габона Омаром Бонго. Организацией занималась внешняя разведка СДЕКЕ во главе с Александром де Марншем. К аргументу о зверствах прибавился аргумент, работавший в Париже безотказно: в начале сентября де Маранш доложил, что Бокасса находится в Ливии, а в Банги прибыли семьдесят два ливийских военных советника. Каддафи в это время воевал в Чаде. На этом обсуждение закрылось.

19 сентября 1979 года Бокасса улетел в Триполи. В ночь на 21-е французский самолёт доставил в аэропорт Банги коммандос и Давида Дако — того самого, которого он свергал четырнадцатью годами раньше. Незадолго до полуночи Дако выступил по радио. Через несколько минут в страну с территории Габона и Чада вошли французские войска.

Всё кончилось за несколько часов и без единого выстрела. Центральноафриканские солдаты сдались сразу. Императорская гвардия в резиденции Беренго разошлась по деревням. Ливийских советников посадили в самолёт и отправили домой. Операция называлась «Кабан»; за ней последовала «Барракуда» — французский гарнизон, оставшийся поддерживать новую власть и простоявший в стране годы.

Империя просуществовала два года и девять месяцев. Ни один её институт не попробовал себя защитить: защищать было нечего, она состояла из одного человека и предметов, купленных за границей.

Сам он перебрался из Триполи в Абиджан, прожил там четыре года, потом переехал во Францию, в замок в Ардрикуре под Парижем. В декабре 1980 года его заочно приговорили к смерти. 24 октября 1986 года он неожиданно вернулся в Банги и был арестован прямо в аэропорту.

Процесс начался 15 декабря 1986 года во Дворце правосудия. Приговор вынесли 12 июня 1987-го: смертная казнь за убийства — по меньшей мере два десятка доказанных случаев, включая гибель пятидесяти девяти школьников, — и за хищение государственных средств. С людоедством вышло иначе: приговора по этому пункту не последовало. Сообщения о процессе расходятся — одни говорят об оправдании за недостатком доказательств, другие о том, что пункт закрыли по амнистии; общее в них то, что доказать не удалось ничего. В феврале 1988 года казнь заменили пожизненным, в 1989-м срок сократили до двадцати лет, в 1993-м по амнистии его выпустили. Он умер 3 ноября 1996 года в Банги от сердечного приступа, семидесяти пяти лет. После него осталось семнадцать жён и около полусотни детей.

Жёлтый каркас #

Трон разобрали почти сразу. Позолоченную бронзу местные жители сняли и переплавили в первые же месяцы после переворота, каркас остался. Много лет он ржавел на задворках стадиона под осыпающейся бетонной аркой. Корону и скипетр императрица Катрин увезла во Францию ещё до сентября 1979-го.

Дальше начинается то, чего в истории про безумного тирана быть не должно. В 2010 году президент Франсуа Бозизе — человек, тоже пришедший к власти переворотом и тоже потом её потерявший, — подписал указ о реабилитации Бокассы, назвав его сыном нации, признанным всеми великим строителем; указ снимал уголовные последствия приговора. Потом почитатели отыскали остатки трона, привели каркас в порядок и покрасили в ярко-жёлтый цвет. Некоторое время он стоял у одной из самых оживлённых улиц Банги, пока власти его не убрали. Есть люди, которые хотят открыть музей его имени.

Понять эту ностальгию несложно, если посмотреть, что было потом. Дако, возвращённого французами, свергли в 1981 году. Дальше — военные режимы, мятежи, гражданские войны, миротворческие миссии. Сегодня Центральноафриканская Республика по подушевому доходу занимает предпоследнее место в мире, около двух третей населения живёт в крайней бедности. На этом фоне два года, когда страна была империей и о ней писали все газеты планеты, кому-то кажутся временем, когда она хотя бы существовала для внешнего мира.

А церемония 4 декабря 1977 года так и осталась анекдотом про африканца, вообразившего себя Наполеоном, и в этом качестве пережила всё прочее — школьную форму, тюрьму Нгарагба, сотню детей, комиссию юристов. Анекдот оказался прочнее фактов, и через тридцать с лишним лет пустой жёлтый каркас снова вывезли на улицу как памятник.

Счёт, если разбирать его по строкам, был выписан не в Банги. Трон делали в Нормандии, корону в Париже, лошадей везли из Бельгии, продовольствие из Европы, деньги пришли из французского бюджета — и оттуда же, через двадцать один месяц, прилетели самолёты, которые всё это отменили. Собственным в этой империи было разве что имя её основателя. Но и его нашли не здесь: оно стояло на обложке учебника французской грамматики в миссионерской школе города, где убили его отца.

---

Глава 3. Заир. Мобуту Сесе Секо — «Леопард, укравший страну» #

Тридцатого июня 1960 года во Дворце Наций в Леопольдвиле передавали страну.

Первым говорил король Бодуэн. Он сказал, что независимость Конго завершает дело, задуманное гением его предка Леопольда II, и что бельгийцы пришли сюда не завоёвывать, а нести цивилизацию. Прадед Бодуэна был родным братом того самого Леопольда, при котором Конго было личным владением короля, а не колонией государства, — но в парадной речи это родство прозвучало как заслуга.

Вторым говорил президент Жозеф Касавубу, коротко и вежливо, поблагодарив.

Третьим — премьер-министр Патрис Лумумба, чьего выступления в церемониальной программе не предполагалось. Тридцатипятилетний, худой, в роговых очках, бывший почтовый служащий и бывший коммивояжёр пивоваренной компании, он подошёл к микрофону с исписанными листами и заговорил не с королём, а мимо короля — в прямой эфир, на всю страну.

«Мы познали насмешки, оскорбления, побои, которые приходилось терпеть утром, днём и вечером, потому что мы были неграми», — сказал он. И дальше: закон был не один и тот же для белого и для чёрного. И ещё: кто забудет, что к чёрному обращались на «ты» — не по-дружески, а потому что почтительное «вы» полагалось только белым.

Речь длилась несколько минут. В зале сидели бельгийские министры, промышленники, епископы и офицеры, приехавшие на праздник передачи власти. Праздничный завтрак пришлось задержать; рассказывают, что король собирался немедленно уехать и его отговорили. К вечеру Лумумба произнёс ещё один тост, примирительный, но услышали не его. В европейских столицах поняли так: новый премьер помнит и будет напоминать.

Третьего человека этой истории в тот день не заметил никто. Двадцатидевятилетний Жозеф-Дезире Мобуту, бывший сержант колониальных войск, бывший журналист, получил в новом правительстве должность государственного секретаря. Тридцать ему исполнилось в октябре — к тому времени он уже был начальником штаба армии, а Лумумба сидел под арестом.

Что именно им отдали #

Стоит остановиться и посмотреть, что именно в тот день торжественно отдавали.

Конго начиналось как частное предприятие. С 1885 года огромная территория в центре Африки принадлежала лично Леопольду II, который никогда там не бывал, и была устроена для сбора каучука. Взрослые мужчины сдавали норму латекса; за невыполнение жгли деревни и брали заложников. Солдаты частной армии, Force Publique, отчитывались за каждый выданный патрон отрубленной кистью убитого — расписка в том, что казённый боеприпас потрачен по назначению, а не на охоту. Сколько людей это стоило, историки спорят до сих пор, и цифры в этом споре расходятся в разы. В 1908 году, после международного скандала, Бельгия забрала владение у собственного короля и сделала обычной колонией.

Дальше полвека строили колонию, которую европейские гости называли образцовой, и в известном смысле не врали.

Колонией управляли втроём: администрация, церковь и компании. Медь Катанги, алмазы Касаи, пальмовое масло, железные дороги к портам, пароходы по реке, миссионерские школы с крепким начальным образованием и больницы при них. Африканец мог стать клерком, фельдшером, механиком, катехизатором, конторщиком в горнорудной компании. Особо преуспевшим выдавали бумагу, удостоверявшую, что предъявитель по образу жизни приближается к европейцу. Университета для конголезцев не существовало почти до самого конца пятидесятых. Конголезских офицеров не существовало вовсе: в армии, где все командиры были белыми, потолком карьеры оставалось сержантское звание.

Получалось хозяйство, где всё было устроено для исполнителей: есть кому вести бухгалтерию склада, делать прививки, чинить локомотив и служить обедню, — и нет никого, кого хоть день учили решать за страну.

Всё случилось очень быстро. В январе 1959 года в Леопольдвиле начались беспорядки, которых никто не ждал. Через год в Брюсселе собрали круглый стол с конголезскими политиками, и там назвали дату: 30 июня 1960 года. От первого совещания до передачи власти прошло меньше полугода. В мае провели выборы, крупнейшую фракцию получило Национальное движение Конго Лумумбы, и человек, ещё недавно сидевший в тюрьме за подстрекательство, стал премьер-министром страны размером с Западную Европу.

Через пять дней после праздника командующий армией, бельгийский генерал Янссенс, собрал солдат в лагере Харди в Тисвиле и написал на доске: «До независимости = после независимости». Он имел в виду, что офицеры останутся бельгийскими. Гарнизон восстал в тот же день, мятеж пошёл по стране, белые семьи побежали в аэропорты.

Одиннадцатого июля от Конго отделилась Катанга — с медью, ураном и бельгийской горнорудной компанией за спиной, при поддержке бельгийских военных. Следом отделилось Южное Касаи. Страна, которой было одиннадцать дней, потеряла армию и главный источник валюты.

Двое #

К тому дню, когда Мобуту арестовал Лумумбу, они были знакомы несколько лет и последний год работали бок о бок.

Они познакомились в конце пятидесятых в кругу столичных «эволюэ» — образованных конголезцев, читавших газеты и писавших в них. Мобуту к тому моменту отслужил семь лет в Force Publique, дослужился до сержанта, ушёл и стал журналистом в леопольдвильской печати; ездил в Брюссель, учился, заводил знакомства — в том числе, как утверждали потом многие, среди бельгийских и американских служб, хотя документально из этих знакомств подтверждено немногое. Он был любезен, хорошо одевался, говорил по-французски лучше большинства министров и умел быть полезным.

На брюссельский круглый стол он поехал в делегации Лумумбы. Дальше все назначения Мобуту получил из одних рук. Государственный секретарь — от Лумумбы. Полковник — от Лумумбы. Начальник штаба разваливающейся армии, через головы более старших, — тоже от Лумумбы, в июле, когда премьеру срочно понадобился в казармах свой человек.

Разница между ними была не в характере, а в происхождении власти. За Лумумбой стояли выборы, партия и толпа: он умел собрать площадь и говорить с ней час без бумаги. За Мобуту не стояло ничего, кроме списка личного состава и денежного довольствия. Он не мог собрать площадь. Он мог решить, кому сегодня заплатят.

Осенью 1960 года выяснилось, что второе прочнее.

Лумумба, потеряв Катангу, попросил помощи у ООН. ООН прислала миротворцев без права воевать с сепаратистами. Тогда он обратился к Советскому Союзу и получил транспортные самолёты — в Вашингтоне это прочитали как открытие второго кубинского фронта, только вчетверо больше и в середине Африки. 5 сентября президент Касавубу объявил по радио об отставке премьера. Лумумба поехал на ту же радиостанцию и объявил об отставке президента. Обе отставки имели примерно одинаковую силу, то есть никакой.

14 сентября Мобуту выступил сам и сообщил, что армия «нейтрализует» политиков — всех сразу, и премьера, и президента, до конца года. Управление он передал коллегии из университетских студентов и недавних выпускников, потому что других образованных конголезцев в стране было мало. Формально это выглядело как пауза для примирения. На деле человек, назначенный Лумумбой, отстранил Лумумбу.

Дальше документов больше, чем хотелось бы. Материалы комиссии Чёрча, опубликованные американским Сенатом в 1975 году, подтверждают: осенью 1960 года в Леопольдвиль был доставлен яд, предназначенный Лумумбе, и резидентура ЦРУ имела указание его устранить. Этот план исполнен не был. Из тех же материалов видно, на кого в Леопольдвиле делали ставку и кому помогали деньгами.

27 ноября Лумумба уехал из-под домашнего ареста на восток, к своим сторонникам. Он ехал медленно, потому что в деревнях выходил к людям и говорил с ними, — и это его погубило. 1 декабря его взяли солдаты Мобуту у реки Санкуру.

Держали его в лагере Харди в Тисвиле — в том самом лагере, где полгода назад начался мятеж, стоивший ему страны. Оттуда он написал жене письмо, которое потом напечатали во всём мире: «Пишу тебе, не зная, дойдут ли эти строки и буду ли я жив, когда ты их прочтёшь… Единственное, чего мы хотели для нашей страны, — права на достойное существование, на достоинство без лицемерия, на независимость без ограничений».

17 января 1961 года его посадили в самолёт и отправили в Катангу — то есть к людям, которые от него отделились и которых он собирался подавлять силой. В самолёте его били. Вечером того же дня его расстреляли под командой бельгийского офицера, в присутствии катангских министров. Через несколько дней тело выкопали и растворили в кислоте, чтобы не осталось могилы.

Растворили не всё. Один из участников этой работы взял себе на память золотой зуб. Зуб пролежал в бельгийской семье шестьдесят лет; 20 июня 2022 года прокуратура Бельгии передала его родственникам на церемонии в Брюсселе, и в Конго объявили три дня национального траура. Бельгийская парламентская комиссия ещё в 2001 году признала за страной моральную ответственность за обстоятельства убийства.

У страны было двое. Один умел разговаривать с площадью, другой — с казначеем. Первого разобрали на части, растворили и стёрли даже могилу; второй правил тридцать два года. Всё дальнейшее — в изрядной степени комментарий к этому обстоятельству.

Пятидесятница #

Пять лет ушло на гражданскую войну, мятежи, наёмников и правительства, менявшиеся быстрее, чем их успевали запомнить. 24 ноября 1965 года Мобуту забрал власть окончательно, объяснив это тем, что политики довели страну до хаоса. На этот раз он никому ничего не вернул.

Первые полтора года выглядели скорее обнадёживающе: сепаратизм подавлен, мятежи затухают, страна впервые с 1960 года управляется из одной точки.

Потом наступило 2 июня 1966 года.

Четверых политиков — бывшего премьер-министра Эвариста Кимбу и бывших министров Жерома Анани, Эмманюэля Бамбу и Андре Махамбу — арестовали 30 мая по обвинению в подготовке переворота. 1 июня их судил военный трибунал, совещавшийся несколько минут. На следующий день их повесили публично, в центре столицы. Оценки толпы расходятся от нескольких десятков тысяч до ста тысяч человек; известно, что явку организовывали. Заговор назвали «заговором Пятидесятницы», по церковному празднику тех дней, и существовал ли он, историки спорят до сих пор.

А через четыре недели, 30 июня 1966 года, в шестую годовщину независимости, тот же человек официально объявил Патриса Лумумбу национальным героем.

Между виселицей и лавровым венком — четыре недели и одна подпись.

Никакого противоречия здесь нет, если помнить, чем Мобуту вообще занимался. Живой политик с репутацией — конкурент. Мёртвый политик с репутацией — имущество: любовь миллионов, слава мученика, слово «независимость», и всё это лежит без хозяина. Он взял это так же спокойно, как через десять лет возьмёт чужие магазины и чужой боксёрский поединок.

Он вообще почти ничего не изобретал. Он присваивал.

Дальше он распустил партии, оставил одну — Народное движение революции — и записал в неё всё население по факту рождения. Выборы 1970 года провели по бюллетеню двух цветов: зелёный «за», красный «против». По официальным данным, «за» проголосовали 10 131 669 человек, «против» — 157. Поданных голосов оказалось примерно на тридцать тысяч больше, чем зарегистрированных избирателей, хотя участие не было обязательным. Считать перестали за ненадобностью.

Имена #

К началу семидесятых дошли до вывесок.

Кампания называлась «подлинность», authenticité, и начиналась разумно: убрать с карты чужих королей и колониальных чиновников. В октябре 1971 года Демократическая Республика Конго стала Республикой Заир — по старому португальскому искажению местного названия реки. Леопольдвиль ещё раньше сделался Киншасой, Элизабетвиль — Лубумбаши, Стэнливиль — Кисангани.

Потом кампания дошла до озера Альберт, которое стало озером Мобуту Сесе Секо.

Потом до президента. В январе 1972 года Жозеф-Дезире Мобуту официально перестал существовать, и вместо него появился Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду ва за Банга — сочетание, которое официально переводили примерно как «всемогущий воин, который благодаря стойкости и несгибаемой воле к победе идёт от завоевания к завоеванию, оставляя за собой огонь».

Потом дошло до всех остальных. Христианские имена, полученные при крещении, полагалось заменить на подлинные, а священникам предписывалось прекратить крестить детей по-христиански. Тут государство впервые за долгое время встретило сопротивление: католическая церковь была в стране крупнейшей организацией после самого государства, держала школы и больницы и охватывала миллионы прихожан. Кардинал Жозеф Малула, архиепископ Киншасы, публично назвал это вмешательством в свободу веры и посоветовал епископам распоряжение не исполнять. Ответ был быстрым: религиозные школы забрали государству, преподавание религии запретили, церковные праздники отменили, а сам кардинал провёл с января по май 1972 года в Риме, что все понимали правильно. К концу года стороны помирились.

Масштаб стоит представить буквально. Правительство, которое уже не могло поддерживать в проезжем состоянии дороги, унаследованные от бельгийцев, взялось переоформить документы двадцати с лишним миллионов человек и переучить духовенство. В этом была своя правда: чинить мосты дорого и долго, а менять надписи дёшево, быстро и заметно издалека.

Гардероб переделали с той же серьёзностью. Европейский костюм с галстуком запретили. Вместо него полагался абакост — лёгкий френч с высоким воротом, который носят без галстука. Название сокращает французское à bas le costume, «долой костюм». Покрой при этом был не африканский, а китайский, навеянный визитом в Пекин: с одним чужим образцом боролись при помощи другого. Самые дорогие экземпляры для первого лица шили не в Киншасе.

Довершала костюм шапочка из леопардовой шкуры. Леопард действительно был знаком достоинства у вождей во многих обществах региона — но превращение конкретного головного убора в постоянную униформу главы государства придумали в двадцатом веке, и придумали для камеры. Легенда, что Мобуту не снимал её никогда, включая сон, тем и хороша, что показывает, как хорошо работал реквизит.

Тридцатое ноября #

30 ноября 1973 года Мобуту выступил перед Национальным законодательным советом и объявил «заиризацию».

Мысль была такая: Заир — самая ограбленная страна в мире, поэтому фермы, ранчо, плантации, концессии, торговые дома и агентства недвижимости передаются сыновьям страны. Звучало как продолжение деколонизации. Означало единовременную конфискацию почти всего иностранного малого и среднего бизнеса — португальских, греческих, итальянских, бельгийских, индийских, пакистанских, ливанских лавок, гаражей, складов, плантаций.

Затем выяснилось, кто такие сыновья страны. В первом круге получателей было около трёхсот человек: партийная верхушка, министры, родня, приближённые. Лучшие плантации и торговые дома ушли ближайшему окружению. Показательно, кого в списке не было: армейских офицеров, судей, региональных администраторов, послов. Это была не награда сословию за службу. Это был личный подарок конкретным людям — а подарок, в отличие от права, можно отобрать обратно.

Экономика ответила за несколько месяцев. Новым владельцам достались здания, товарные остатки и вывески, но не достались поставщики, кредитные линии, оборотные деньги и умение всем этим пользоваться. Значительную часть предприятий распродали по частям. Плантационное хозяйство встало почти полностью.

К этому подоспел внешний удар. С весны 1974 года цена меди, дававшей стране основную валютную выручку, обвалилась больше чем вдвое: медные доходы упали с 934 миллионов долларов в 1974 году до менее чем шестисот миллионов в 1975-м. Долги под расширение добычи были уже взяты — в расчёте на дальнейший рост.

В ноябре 1975 года объявили «ретроцессию»: часть отобранного стали возвращать прежним хозяевам. Многие возвращаться отказались. Заиризацию официально признали неудачей примерно через год после начала, но восстановить порванные цепочки поставок приказом сверху не вышло. Внешний долг вырос с 763 миллионов долларов в 1972 году до трёх миллиардов к 1974-му, ежегодные платежи по нему — с 34 миллионов в 1970-м до двухсот миллионов в 1975-м. К началу 1976 года страна была фактически банкротом и вела переговоры с Парижским клубом, Всемирным банком и МВФ.

Всё это Мобуту сделал не по недосмотру. Он обменял работающую торговлю на личную преданность трёхсот человек — публично, за одну речь. Обмен был сознательным, и первое время он даже окупался: люди, получившие чужие магазины из его рук, были обязаны лично ему и понимали, что удержат полученное ровно до тех пор, пока он доволен.

Оплачивать разницу предстояло стране, и рассрочку ей дали лет на двадцать.

Четыре часа утра #

А теперь — про единственную ночь, из-за которой его до сих пор помнят люди, никогда не интересовавшиеся Африкой.

Осенью 1974 года, когда медь падала, лавки стояли пустыми, а страна шла к дефолту, в Киншасе состоялся самый дорогой боксёрский поединок в истории.

Началось это не в Заире. Промоутер Дон Кинг искал, кто заплатит по пять миллионов долларов каждому из двух чемпионов — Джорджу Форману, действующему обладателю титула, и Мухаммеду Али, у которого титул семь лет назад отобрали за отказ идти во Вьетнам. Десять миллионов гонораров плюс организация — сумма, которую в 1974 году не потянул ни один американский город. Её нашло заирское государство.

Место назначили в Киншасе, на стадионе «20 мая». У стадиона тоже была своя биография: его построили при бельгийцах и назвали именем короля Бодуэна — того самого, с речью про гений Леопольда. В 1967 году его переименовали в честь даты основания правящей партии. Бой должен был идти на арене, у которой уже дважды меняли имя.

Сначала привезли музыку. 22–24 сентября в Киншасе прошёл фестиваль «Заир 74»: Джеймс Браун, Би Би Кинг, Селия Крус, Мириам Макеба, африканские и кубинские оркестры, три ночи подряд. Фестиваль планировали как разогрев перед боем, назначенным на 25 сентября.

Бой не состоялся. За несколько дней до него Форману на тренировке рассекли бровь, врачи потребовали времени, и поединок перенесли на 30 октября. Оба чемпиона остались в стране, вместе с ними осталась съехавшаяся со всего света спортивная пресса, и получилось то, чего не купишь никакой рекламой: полтора месяца, в течение которых слово «Заир» произносили в вечерних новостях без повода — просто потому, что там сидели и ждали.

Эти пять недель Али провёл, работая с публикой, а Форман — не работая с ней вовсе. Али бегал по утрам вдоль дороги, останавливался, разговаривал, шутил, разучил и запустил в оборот фразу, которую потом кричал весь стадион: «Али, бома йе» — «Али, убей его». Форман, по его собственным более поздним рассказам, приехал с немецкой овчаркой, не зная, что именно такими собаками работала бельгийская колониальная полиция. К вечеру боя город был за Али целиком.

Про то, как город чистили перед приездом всего мира, рассказывают вещи одна другой страшнее. Все они кочуют из книги в книгу, ни одна не имеет первоисточника, и честнее всего сказать, что мы этого не знаем.

Начало назначили примерно на четыре часа утра по местному времени. Это было не капризом, а арифметикой: четыре утра в Киншасе — вечерний эфир в Соединённых Штатах. Африканскую страну впервые в истории показывали миру не в дневном выпуске новостей про очередной переворот, а в прайм-тайм и с рекламой.

К этому часу на трибунах было около шестидесяти тысяч человек, многие пришли ещё с вечера. Стадион оформили так, чтобы камере, отъезжающей от ринга, было на что наткнуться: над ареной висел портрет президента.

Самого президента на стадионе не было. Он смотрел бой по телевизору, у себя, за городом.

И это, пожалуй, самое тонкое, что он сделал за всю жизнь. Человек, потративший годы на то, чтобы его лицо в леопардовой шапке помещалось в каждый кадр, в свою главную ночь в кадр не полез. Хватало того, что рядом с именами Али и Формана во всех сводках стояло название его страны.

Дальше был бой, который разбирают до сих пор. Форман бил так, что от него разбегались, — Али не стал убегать. Он ушёл к канатам, закрылся, позволил Форману восемь раундов бить себя по рукам и корпусу и дождался, пока тот выдохнется в тропической влажности. В восьмом раунде он вышел из угла и уложил чемпиона.

Через некоторое время после боя над Киншасой обрушился тропический ливень такой силы, что арену залило бы вместе с рингом. Всё успели.

Миллионы людей во всём мире увидели в ту ночь одну и ту же картинку и прочитали её по-разному. Для Али это было возвращение отобранного титула. Для огромной части его зрителей — победа чернокожего американца, одержанная в независимой Африке, при африканской публике, которая была на его стороне. Смысл был чужой, сильный и полностью готовый к употреблению.

Мобуту оплатил его из бюджета банкротящегося государства и поставил на нём своё клеймо. Как с национальным героем Лумумбой. Как с именами городов. Как с леопардом на голове.

С точки зрения расходной части это было безумием: страна, только что развалившая собственную торговлю и терявшая половину экспортной выручки, выложила рекордные деньги за одну ночь эфира. С точки зрения задачи, которую Мобуту действительно решал, это была самая удачная покупка его правления. Он купил не развитие. Он купил репутацию — и она пригодилась ему уже через три года.

Полезный человек #

В марте 1977 года из Анголы в провинцию Шаба, как теперь называлась Катанга, вошли отряды катангских эмигрантов. Заирская армия, большая на бумаге, рассыпалась почти без боя. Марокко прислало полторы тысячи солдат, французы перебросили их своими транспортными самолётами, вторжение отбили.

В мае 1978 года всё повторилось крупнее: около шести с половиной тысяч человек заняли Колвези, центр медной добычи, где жили европейские специалисты. Погибли десятки европейцев и значительно больше конголезцев. На Колвези парашютным десантом высадился французский Иностранный легион, следом работали бельгийские парашютисты, затем позиции заняли марокканцы.

Дважды за два года режим спасали чужие армии — и никаких выводов о собственной армии сделано не было. Выводы противоречили бы устройству власти: боеспособные части с толковыми генералами опаснее для президента, чем повстанцы, которых можно отбить руками союзников.

Союзники не жаловались. Заир граничил с Анголой, где шла война с кубинскими войсками и советскими советниками, и через заирскую территорию шло снабжение антиправительственных сил. В стране добывали кобальт, без которого не работает половина современной промышленности. Мобуту был предсказуем, антикоммунистичен, не капризен и отлично смотрелся на приёмах, а его личные привычки считались приемлемой платой за всё остальное.

Насколько приемлемой, показал один документ.

В 1978 году управлять центральным банком Заира пригласили Эрвина Блюменталя, немецкого банкира из Бундесбанка, командированного по линии МВФ. Он проработал недолго и уехал. В 1982 году его отчёт стал известен из-за утечки в Бельгии: параллельные счета, двойная бухгалтерия, перечень банков в Брюсселе, Париже, Женеве, Лондоне и Нью-Йорке, через которые уходили государственные деньги. Вывод Блюменталь сформулировал без дипломатических оговорок: у многочисленных кредиторов Заира нет никаких — он подчёркивал, никаких — шансов получить свои деньги обратно.

После публикации отчёта кредитование продолжилось. Восьмидесятые Заир прожил на новых займах и новых реструктуризациях долга. Логика тут была не финансовая: платили не за возврат средств, а за то, чтобы человек в леопардовой шапке оставался на месте.

Гбадолите #

Гбадолите — родная деревня Мобуту на севере страны, у границы с Центральноафриканской Республикой, вдали от любых торговых путей. К середине восьмидесятых там стоял город: электричество, водопровод, широкие улицы, гостиница на сотню номеров под управлением президентской семьи, три облицованных мрамором дворца и подземный бункер, рассчитанный, по описаниям, больше чем на пятьсот человек.

Главным сооружением был аэропорт. Полосу построили такой длины, чтобы принимала «Конкорд», и Мобуту действительно летал чартерами сверхзвукового лайнера. Сколько у него всего было резиденций по стране, точно не знает никто; журналисты называли около десятка. К этому добавлялась недвижимость в Бельгии, Франции, Швейцарии и Португалии.

В двухстах километрах и в двухстах метрах от всего этого жила вторая половина той же страны.

Солдатам месяцами не платили жалованья, и они кормились на дорожных постах, останавливая машины и торгуясь с водителями. Учителям и врачам платили так же нерегулярно, поэтому школа и больница тоже перешли на наличный расчёт с посетителями. Всё это описывалось выражением «статья пятнадцать» — отсылка к несуществующей статье конституции, которая якобы гласила: débrouillez-vous, выкручивайтесь сами. Шутка родилась ещё в сепаратистском Южном Касаи 1960 года, чей основной закон состоял из четырнадцати статей; всеобщей поговоркой она стала при Мобуту.

Исключение было одно — Особая президентская дивизия: отдельное соединение, набранное преимущественно из земляков президента, обученное иностранными инструкторами и подчинённое напрямую ему. Ей платили вовремя. В стране одновременно существовали армия, не способная удержать границу, и гвардия, способная разогнать демонстрацию.

Расхожая мысль, что Мобуту просто складывал украденное в швейцарские банки, объясняет не всё. Такой двор стоил дорого и постоянно: дворцы, самолёты, охрана, родня, сотни людей, которых требовалось регулярно одаривать, чтобы они не передумали. Значительная часть похищенного не копилась, а немедленно раздавалась дальше. Позднейшие поиски денег это косвенно подтвердили.

Когда стало нечего раздавать #

Берлинская стена упала в ноябре 1989 года, и в течение следующего года западные правительства перестали видеть смысл платить за антикоммунистическую надёжность.

Мобуту отреагировал быстро — 24 апреля 1990 года он объявил об окончании однопартийного правления, произнеся речь со слезами и знаменитой фразой о том, что берёт историческую ответственность на себя.

Через две с половиной недели, в ночь с 11 на 12 мая, солдаты Особой президентской дивизии вошли в кампус университета Лубумбаши, отключили свет и напали на студенческие общежития. Тела вывезли. Сколько человек погибло, неизвестно до сих пор: бельгийская печать называла около пятидесяти, Amnesty International — от пятидесяти до полутора сотен, заирские официальные лица — одного. После этого Бельгия и другие доноры свернули помощь.

Дальше всё сыпалось по частям.

В 1991 году созвали Суверенную национальную конференцию, которая объявила себя высшей властью и выбрала премьер-министром оппозиционера Этьена Тшисекеди. Следующие годы ушли на позиционную войну с президентом, который конференцию то распускал, то признавал, а Тшисекеди назначал и снимал по нескольку раз. Государство раздвоилось на два правительства, ни одно из которых ничем не управляло.

23–26 сентября 1991 года в Киншасе взбунтовались десантники, которым не заплатили. Начался погром, к военным присоединилось население, город разграбили. В начале 1993 года всё повторилось. Между двумя погромами исчезла заметная часть того, что оставалось от городской экономики: заводы, склады, магазины.

Деньги перестали быть деньгами. В октябре 1993 года провели деноминацию: один новый заир за три миллиона старых. Не помогло. По расчётам МВФ, годовая инфляция держалась на уровне от трёх до четырёх с половиной тысяч процентов в 1991–1993 годах и достигла 9800 процентов в 1994-м — около пятидесяти процентов в месяц. Зарплата бюджетника обесценивалась быстрее, чем её успевали донести до дома.

Эту цифру, 9800 процентов, любят по ошибке относить к 1974 году, к ночи боя Али и Формана. Двадцать лет разницы здесь принципиальны. В 1974-м страну ещё было что показывать миру, и мир платил за право посмотреть. В 1994-м показывать было нечего, и смотреть никто не хотел.

Семь месяцев #

Последний толчок пришёл снаружи.

Весной 1994 года в соседней Руанде произошёл геноцид, за сто дней унёсший, по распространённым оценкам, не менее восьмисот тысяч жизней. Когда Руандийский патриотический фронт взял страну, через границу в восточный Заир ушло больше миллиона человек. В лагерях под Гомой, Букаву и Увирой вместе с беженцами оказались бывшие военные и ополченцы, организовывавшие убийства: они сохранили командную структуру, удерживали людей от возвращения и ходили через границу обратно.

Заирские власти с этим ничего не сделали — во многом потому, что уже не могли. Восток к тому времени управлялся собственными комбинациями местных начальников, армейских командиров и вооружённых групп, а региональные политики раскручивали кампанию против конголезских тутси, банямуленге, которых объявляли чужаками и лишали прав.

18 октября 1996 года объявили о создании Альянса демократических сил за освобождение Конго-Заира. Возглавил его Лоран-Дезире Кабила, ветеран восстаний шестидесятых, четверть века занимавшийся приграничной торговлей. За альянсом стояли Руанда и Уганда, позже Ангола. Первыми целями наступления стали лагеря беженцев: их разогнали за несколько недель, сотни тысяч человек вернулись в Руанду, сотни тысяч ушли на запад в леса, и то, что было с ними дальше, стало предметом отдельных расследований ООН и правозащитных организаций, описывающих массовые убийства гражданских.

Потом колонна пошла на запад и за семь месяцев прошла больше двух тысяч километров.

Настоящих сражений почти не было. Города сдавались, гарнизоны разбегались или переходили на сторону наступающих, губернаторы уезжали заранее. Армия, которой годами не платили и которая давно поняла, что защищает не страну, а конкретного человека, за этого человека воевать не стала. Правило, по которому всё держалось тридцать лет, сработало в обратную сторону: раздавать было нечего — значит, и должных больше не было.

Мобуту в это время лечился от рака простаты в Европе и возвращался урывками. В мае 1997 года при южноафриканском посредничестве состоялась встреча с Кабилой на борту корабля у берегов Конго. Кабила потребовал одного — чтобы президент ушёл. 16 мая Мобуту покинул Киншасу, 17 мая в город вошли силы альянса, и страна вернула себе название Демократическая Республика Конго.

Изгнанника принял Того, но вскоре попросил уехать; убежище дало Марокко. 7 сентября 1997 года, через четыре месяца после бегства, Мобуту Сесе Секо умер в военном госпитале в Рабате. Похоронили его там же, на европейском кладбище.

Затем начались поиски денег, и вышло неловко. Оценки состояния расходились на порядок: Financial Times называла четыре миллиарда долларов, другие подсчёты давали от четырёх до пятнадцати. Швейцария заморозила активы семьи в 1997 году и держала их двенадцать лет. В 2009-м, после того как прокуратура сочла срок давности истёкшим, а суд отклонил последнюю жалобу, замороженное разблокировали и около 7,7 миллиона франков передали наследникам. Швейцарское внешнеполитическое ведомство выразило сожаление. Это всё, что нашлось в одной из главных юрисдикций, где ожидались миллиарды.

Похоже, значительную часть добычи он не прятал, а раздавал, — иначе тридцать два года никто бы не терпел.

Имена, которые остались #

Смерть Мобуту ничего не закончила. Через год Кабила поссорился с руандийскими и угандийскими союзниками, приведшими его к власти, и началась война, в которую втянулись девять государств и десятки вооружённых группировок; оценки потерь расходятся в разы, потому что спорны сами методики подсчёта смертности от голода и болезней. Самого Кабилу застрелил охранник в январе 2001 года, власть перешла к его сыну Жозефу, восток страны воюет до сих пор.

Свести это к одному человеку нельзя. Но связь очевидна: за тридцать два года в стране не появилось ничего, что могло бы пережить смену власти. Ни армии, отвечающей перед государством, ни судов, ни налоговой службы, ни партий, ни привычки решать споры голосованием. Была сеть личных обязательств, сходившаяся в одной точке, и когда точка исчезла, сеть распалась на куски, каждый из которых немедленно занялся своей долей рудников, дорожных постов и границ. Мобуту оставил после себя не столько разрушенную страну, сколько рабочий приём, которым продолжили пользоваться другие.

От имён, которые он раздавал, почти ничего не сохранилось. Страна снова называется Конго. Озеро снова называется Альберт. Абакост носят изредка и с иронией, как ретро. Полоса в Гбадолите, построенная под «Конкорд», зарастает травой и принимает несколько рейсов в месяц.

Уцелели Киншаса, Лубумбаши и Кисангани — те переименования, которые убрали с карты чужих королей и никого не поставили на их место.

Уцелел стадион, только под третьим именем. Арена, где Али положил Формана, называлась сначала в честь короля Бодуэна, потом в честь партийной даты, а сегодня носит имя «Тата Рафаэль» — прозвище бельгийского миссионера, который её построил и которого так называли сами жители Киншасы. Единственное имя этого стадиона, продержавшееся дольше своих авторов, никем не было назначено сверху.

И уцелел Лумумба. Тот, кого арестовали, увезли, расстреляли и растворили в кислоте, чтобы не осталось могилы; тот, кого мёртвым сделали национальным героем, чтобы одолжить его славу. Его именем в Киншасе назван бульвар, памятник ему поставили уже в двухтысячные, а золотой зуб вернули в 2022 году под национальный траур.

Из всей кампании «подлинности» пережило своего автора ровно то, что не было про него.

---

Глава 7 Ливия. Муаммар Каддафи — «Человек, который взял на себя слишком много» #

Пять минут #

11 июня 1970 года на аэродроме под Триполи спустили американский флаг. Церемония заняла около пяти минут. Ливийский военный оркестр сыграл оба гимна, американцы погрузились и улетели.

Место называлось «Уилус». Это была не точка на карте и не пара ангаров, а целый город: тысячи военнослужащих с жёнами и детьми, своя школа, кинотеатр, пляж на Средиземном море. Ливиец, ехавший мимо по прибрежной дороге, видел с обочины чужую страну, аккуратно разложенную на его земле, и въезд туда ему не полагался. Для поколения, выросшего у радиоприёмников, из которых Гамаль Абдель Насер объяснял арабам, что независимость бывает настоящей и бывает бумажной, «Уилус» был самым коротким доказательством, какое можно придумать.

Человек, назначивший дату эвакуации, ещё год назад был капитаном ливийской армии и не имел никакого отношения к внешней политике. Осенью того же года из страны выслали итальянскую общину, оставшуюся с колониальных времён, — потомков поселенцев, приехавших при Муссолини. Обе даты сделали государственными праздниками. Государство, которому не исполнилось и двадцати лет, обзавелось собственным календарём, где отмечали не чужие коронации, а собственные уходы чужих.

Ливия к концу шестидесятых была бедной страной, у которой недавно нашли очень много нефти, и почти всё, что с этой нефтью происходило, решалось не в Триполи. Большинство взрослых не умели читать; оценки расходятся, но порядок величины сомнений не вызывает. Врачей и учителей не хватало настолько, что их выписывали из-за границы поштучно.

И вот в такой стране за девять месяцев без единого выстрела сменилась власть, и первое, что новая власть сделала, — попросила уйти самую большую иностранную базу в Африке. И база ушла. Под оркестр.

Полковник и никто выше #

Переворот случился 1 сентября 1969 года. Группа младших офицеров, называвших себя свободными офицерами, за несколько часов заняла казармы, радиостанцию и правительственные здания в Триполи и Бенгази. Стрелять не пришлось. Королю Идрису I было восемьдесят, он лечил больную ногу на турецком курорте, узнал о случившемся оттуда и возвращаться не стал.

Возглавлял всё это двадцатисемилетний капитан из племени каддафа, выросший в бедуинской семье под Сиртом. Отец держал скот, сына отправили учиться — расход для такой семьи не самоочевидный. Дальше был единственный доступный путь наверх: армия в тогдашней Ливии оставалась едва ли не единственным местом, где происхождение значило меньше, чем в остальной жизни.

Первое, что обычно делает молодой офицер, взявший власть, — производит себя в генералы; такова традиция, и от неё редко отступают. Каддафи произвёл себя в полковники. Полковником он и остался — на сорок два года, пережив в этом звании всех генералов континента.

Проще всего счесть это позой. Но здесь стоит остановиться, потому что из этой мелочи потом вырастет вся его жизнь. Звание он взял ровно то, какое было у Насера, — и не потому, что скромничал, а потому что уже тогда искал себе положение не внутри иерархии, а рядом с ней. Генерал — это вершина лестницы, и на лестнице всегда есть ступенька ниже и ступенька выше. Полковник, который командует страной, ни на какой лестнице не стоит вообще.

Договор можно переписать #

Настоящее образование Каддафи получил на нефти, и вынес из него один урок, который дальше применял ко всему на свете.

Ливийская нефть была лёгкой, малосернистой и лежала близко к Европе. Европейские нефтепереработчики не могли заменить её быстро ничем — и это давало Триполи рычаг, которого не было ни у кого в Заливе.

7 декабря 1971 года Ливия объявила о национализации всех активов British Petroleum. Повод был не тот, о котором обычно пишут. За неделю до этого Иран занял три спорных острова в Персидском заливе, находившихся под британской защитой, и Лондон не сделал ничего. Каддафи наказал Британию за чужие острова, забрав у неё концессию в пустыне Сарир. Смысл был вызывающе прозрачен: если британская гарантия не стоит ничего в Заливе, то и британское право в Ливии не стоит ничего.

1 сентября 1973 года, в четвёртую годовщину переворота, было объявлено о национализации 51 процента активов девяти крупнейших международных компаний. Через полтора месяца началось арабское нефтяное эмбарго, и цена барреля пошла вверх сама, независимо от чьей-либо смелости. Но в Триполи выводы уже сделали, и они были не про рынок.

Вывод звучал так: договор, подписанный при слабости, не обязывает того, кто перестал быть слабым. Не «мы добьёмся пересмотра», а «мы объявляем новый порядок, и он действует с сегодняшнего дня».

В 1971 году это была чистая правда и почти безупречная справедливость. Концессии, которые Ливия переписала, заключала монархия, не понимавшая, что у неё под ногами. Деньги, которые пошли в Триполи вместо Лондона и Нью-Йорка, были ливийскими по любому счёту — юридическому, моральному, какому угодно. Молодой полковник взял то, что принадлежало его стране, у тех, кто держал это по праву силы, и оказался прав.

Оставалось только заметить, что тот же приём — я объявляю, и с сегодняшнего дня так и есть — работает не только против чужой нефтяной компании. Заметить это было некому.

Ребёнок, родившийся в 1985-м #

Деньги пошли внутрь страны, и здесь начинается та часть биографии, которую сегодня вспоминают его сторонники, — и вспоминают не на пустом месте.

Цифры, которыми сегодня спорят его защитники, собирали не в Триполи. К 2009 году грамотными были около 89 процентов ливийцев старше пятнадцати лет. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении, по данным ВОЗ, к тому же году составляла 72,3 года — примерно на четверть века больше, чем в начале шестидесятых. Доклад ООН о человеческом развитии за 2010 год дал Ливии индекс 0,755 и пятьдесят третье место в мире, первое в Африке.

Проще всего перевести это на человеческий язык так. Ребёнок, родившийся в Ливии в 1969 году, с большой вероятностью не научился бы читать и с заметной вероятностью не дожил бы до школы. Ребёнок, родившийся там в 1985-м, шёл в школу, и школа была бесплатной. И больница. И университет. И учёба за границей, если удавалось её выбить. Его мать имела основания предполагать, что он вырастет.

В соседних странах, где нефти не нашли, ничего подобного не случилось. В некоторых странах, где нефть нашли, тоже.

Самым наглядным вложением стала Великая рукотворная река.

Вода, которой сорок тысяч лет #

28 августа 1984 года в Сарире Каддафи заложил первый камень. Замысел был такого масштаба, какого в Африке не было ни до, ни после: поднять ископаемую воду Нубийского водоносного горизонта из-под Сахары и трубами привести её на средиземноморское побережье, где живёт почти всё население страны. Четыре тысячи километров труб. Проектная подача — шесть с половиной миллионов кубометров в сутки. Около двадцати пяти миллиардов долларов, оплаченных из нефтяных доходов, без единого внешнего займа.

В стране, где вода веками была главным ограничителем всего — где селились, сколько детей рожали, сколько скота держали, — это был жест, который понимал каждый без объяснений.

У проекта была одна особенность, известная инженерам с самого начала и никем не скрывавшаяся. Вода в Нубийском горизонте накопилась примерно сорок тысяч лет назад, при другом климате, и не возобновляется. Её можно израсходовать, но нельзя дождаться новой. Великая река была не водоснабжением, а очень длинным авансом, взятым у будущего под расчёт, что к моменту исчерпания у страны будет кому решать, что делать дальше.

На тех же условиях держалось и остальное ливийское благополучие. Опора у него была ровно одна — нефть, которую распределяло государство. Работа, квартира, стипендия, поездка на учёбу приходили по государственной линии, и по ней же могли не прийти.

Молодой ливиец получал за казённый счёт хороший диплом и упирался в экономику, где почти всякое рабочее место было бюджетным, а очередь на него шла не через процедуру, а через людей: через дядю, через земляка, через человека из комитета. Международная организация труда потом будет фиксировать у Ливии самую высокую молодёжную безработицу в Северной Африке.

Единство, которое не подписывают #

Дальше начинается арабское единство, и здесь важно не спешить с усмешкой.

Идея, за которую Каддафи взялся, была самой большой политической идеей его поколения. От Марокко до Ирака жили люди, говорившие на одном языке и читавшие одну книгу, и границы между ними провели европейцы линейкой, исходя из собственных удобств. Насер, умерший в сентябре 1970 года, успел сделать эту мысль общим воздухом двух десятилетий. Молодой ливийский полковник считал себя прямым наследником — и, надо сказать, других желающих на роль наследника было немного.

1 сентября 1971 года в Ливии, Египте и Сирии одновременно прошли референдумы о создании Федерации арабских республик. В Ливии «за» высказались 98,6 процента при явке под девяносто пять. Федерация просуществовала на бумаге до 1977 года и не сделала ровным счётом ничего.

Дальше он предлагал слияние Египту, потом Тунису, потом Сирии, потом Судану, потом снова Египту. Ни одно из этих объединений не пережило стадии коммюнике. Причина каждый раз была одна и та же, и она никак не связана с коварством партнёров: соседи довольно быстро обнаруживали, что Каддафи предлагает не переговоры об устройстве общего государства, а немедленное провозглашение общего государства, устройство которого выяснится потом.

Он не хитрил. Он действительно считал, что воля народов уже существует и не нуждается в оформлении, а всё, что называется процедурой, — согласование, срок, парламент, ратификация — есть уловка тех, кому единство невыгодно. Один раз этот подход блестяще сработал против British Petroleum. Против Анвара Садата он не сработал ни разу.

Позже, разочаровавшись в арабах, он развернётся на юг, и уже в двухтысячные будет предлагать Африке ровно то же самое — единую армию, единую валюту, единый паспорт, и всё это желательно к следующему саммиту.

«Представительство есть обман» #

В 1975 году вышла первая часть «Зелёной книги», в 1977-м вторая, в 1981-м третья. Три тонкие брошюры, изложение «третьей всемирной теории», которая должна была заменить и капитализм, и коммунизм.

Читаются они странно, но не бессвязно — и в этом всё дело. «Парламент — это неверное представительство народа, а парламентские системы — ложное решение проблемы демократии». «Представительство есть обман». «Партия — современная форма диктатуры». «Плебисциты — обман демократии»: избиратель, сказавший «да» или «нет», своей воли не выразил, потому что вопрос сочинял не он. В третьей части автор объясняет, чем женщина отличается от мужчины, и главным доводом оказывается менструация, которую он всерьёз называет ежемесячной болезнью, — тут мысль, впрочем, покидает его окончательно.

Но первые две части — не бред. Это доведённая до предела и до абсурда та самая мысль, которая в 1971 году выиграла у британцев концессию: подлинное принадлежит народу напрямую, а всё промежуточное — представители, депутаты, партии, процедуры — есть способ подменить народную волю чужой. Спорить с посылкой трудно. Беда в выводе, который из неё делается: раз всякое посредничество — обман, то ничего между народом и его волей стоять не должно. Ни выборов. Ни партий. Ни парламента. Ни, если довести до конца, поимённой ответственности за решения.

2 марта 1977 года в Себхе Всеобщий народный конгресс принял Декларацию об установлении власти народа. Страна получила имя, которое ни один диктор не выговаривал с первого раза, — Великая Социалистическая Народная Ливийская Арабская Джамахирия. Коран объявили законом общества. Совет революционного командования упразднили.

А в марте 1979 года Каддафи вышел из руководства конгресса вместе с ближайшими соратниками — и остался вообще без должности. Ни президент, ни премьер, ни министр, ни депутат. Официальный титул с этого момента звучал как «братский лидер и руководитель революции»: формулировка, не предусмотренная ни одним ливийским законом, не дающая полномочий и не налагающая обязанностей.

Он этого не стеснялся, он этим гордился. Человек, у которого нет должности, не может быть заподозрен в том, что держится за должность. У него нет ни срока полномочий, ни кабинета, ни подписи, ни начальника — и это, по его собственной теории, доказывало, что властью в Ливии распоряжается народ, а не он.

Изнутри выглядело так. Ливиец состоял в местном народном конгрессе, где обсуждал повестку, спущенную сверху, и голосовал поднятием руки. Исполнительная власть принадлежала народным комитетам, укомплектованным такими же соседями. Всё это венчал Всеобщий народный конгресс, куда съезжались делегаты со всей страны. И ни одно звено этого порядка не могло ни назначить, ни снять, ни хотя бы вызвать для объяснений человека, который принимал решения, — по той простой и неопровержимой причине, что он не занимал в нём никакого места.

Седьмое апреля #

Практическая власть переехала в революционные комитеты, созданные в 1977 году. Юридически они не были органом власти вообще — и именно поэтому могли делать что угодно: следить, задерживать, судить, вешать.

7 апреля 1976 года студенты университетов Триполи и Бенгази вышли требовать выборов и гражданского правления. Ровно через год, 7 апреля 1977-го, в Бенгази публично повесили студентов Омара Дабоба и Мухаммеда Бен Сауда. Дату потом отмечали казнями почти до конца восьмидесятых — это был календарный обряд, вроде парада, только вместо парада вешали.

В 1984 году в Бенгази публично повесили студента Садека Хамеда аш-Шувейди. Казнь снимали, запись показывали по государственному телевидению; плёнку нашли и обнародовали уже после падения режима. Смотреть её тяжело даже сейчас — не из-за жестокости, которой в двадцатом веке хватало везде, а из-за спокойствия происходящего. Это не расправа впопыхах. Это мероприятие.

Двадцать лет спустя дошло до предела.

28 июня 1996 года в тюрьме Абу-Салим в Триполи начался бунт: заключённые требовали еды, медицинской помощи и свиданий. 29 июня их расстреляли во дворах. Human Rights Watch, разыскавшая и опросившая выжившего работника тюремной кухни Хусейна аш-Шафаи, оценивает число убитых примерно в тысячу двести человек из тысячи шестисот — тысячи семисот сидевших там на тот момент; в ливийских списках, найденных в 2011 году, чаще фигурирует цифра 1270.

Государство пять лет отрицало, что вообще что-либо произошло. Матери и жёны продолжали ходить к воротам с передачами, и передачи у них принимали. Позже родственникам стали предлагать деньги в обмен на подпись об отказе от претензий.

Спрашивать было не с кого — и это не оборот речи. Приказ не исходил от ведомства, у которого есть название, устав и глава, обязанный отвечать на запросы. В стране, где вся власть принадлежит народу, у гибели тысячи двухсот человек нет автора. Есть только вдовы, которые пятнадцать лет носят к воротам сумки с едой.

Счета #

Внешняя политика была устроена ровно так же, как внутренняя: минимум процедуры, максимум личного решения, — и накопила за тридцать лет папку, к которой в нужный момент вернулись все сразу.

Первым поссорился Египет. Садат после войны 1973 года пошёл к сепаратному миру с Израилем, Каддафи считал это предательством всего, во что верил, и говорил об этом громко и без пауз. Дошло до того, что 21 июля 1977 года ливийский танковый батальон атаковал египетский Саллум. Египтяне отбились, ударили по ливийской авиабазе и вошли на пятнадцать миль вглубь. 24 июля при посредничестве алжирского президента Хуари Бумедьена согласились на перемирие. Война между двумя странами, которые шесть лет назад собирались слиться в одну, продолжалась четыре дня и осталась в истории почти без названия.

С Чадом получилось длиннее. В 1973 году Ливия заняла полосу Аузу — сто четырнадцать тысяч квадратных километров пустыни на севере чадской территории. С 1978 года там воевали уже всерьёз, год за годом, без внятной цели и без объявленной войны. Кончилось в 1987-м так называемой войной «тойот», когда чадские отряды на пикапах с французскими ракетами разгромили ливийские механизированные части. В том году в плен попал ливийский полковник Халифа Хафтар — запомните это имя, оно вернётся. В феврале 1994 года Международный суд ООН признал полосу Аузу чадской, и к 30 мая Ливия оттуда ушла под наблюдением специальной миссии ООН. Двадцать лет и неизвестно сколько жизней за кусок пустыни, отданный по решению суда.

С Британией счёт открылся деньгами и оружием для Ирландской республиканской армии, которые Триполи поставлял годами. Закрылся он 17 апреля 1984 года: во время демонстрации ливийских противников режима на лондонской площади Сент-Джеймс из окна ливийского народного бюро открыли огонь и убили полицейскую Ивонн Флетчер, стоявшую в оцеплении. Лондон разорвал отношения.

С Америкой пошло по нарастающей. 5 апреля 1986 года в западноберлинской дискотеке «Ла Белль», куда ходили американские военные, взорвалась бомба: погибли двое американских солдат и турчанка, ранены были двести двадцать девять человек. Через десять дней американская авиация нанесла удары по Триполи и Бенгази. 21 декабря 1988 года над шотландским Локерби взорвался Boeing 747 рейса Pan Am 103 — двести пятьдесят девять человек в самолёте и одиннадцать на земле. 19 сентября 1989 года над Нигером взорвался французский DC-10 рейса UTA 772 — ещё сто семьдесят. Следствие по обоим делам вывело на ливийские спецслужбы.

Дальше были годы санкций ООН, изоляции и медленного разрушения нефтяной отрасли, которую нечем стало модернизировать. Молодой человек, получивший бесплатное образование, обнаруживал, что страна, оплатившая его диплом, торгуется за право покупать запчасти.

У всех этих ссор общая черта, и она не в свирепости. Ни одна из них не была результатом решения какого-либо ливийского органа. Никто не голосовал за войну в Чаде и не утверждал бюджет на ирландское оружие. Решал человек без должности — счета выставляли стране.

Сделка и шатры #

К концу девяностых стало ясно, что так дальше не будет. С 1997 года Ливия покупала центрифуги и техническую документацию у подпольной сети пакистанского физика Абдул Кадир Хана; программа шла ни шатко ни валко, но шла. 4 октября 2003 года немецкие и итальянские власти по наводке американской и британской разведки досмотрели судно BBC China и сняли с него контейнеры с центрифужными узлами малайзийского производства, шедшие в Триполи.

19 декабря 2003 года Ливия совместным заявлением с Британией и США объявила об отказе от ядерного, химического и биологического оружия и согласилась ограничить дальность ракет тремя сотнями километров. Инспекторы получили доступ, оборудование вывезли. Годом раньше, в мае 2002-го, семьям погибших в Локерби было предложено до двух миллиардов семисот миллионов долларов — по десять миллионов на семью; соглашение в три этапа оформили в 2003-м.

Реабилитация оказалась стремительной и охотной, и вот тут появились знаменитые шатры.

Бедуинский шатёр Каддафи возил с собой давно, но теперь он ставил его в чужих столицах, и это была не блажь и не ностальгия по детству под Сиртом. В декабре 2007 года шатёр стоял в саду отеля Марини по соседству с Елисейским дворцом; госсекретарь Франции по правам человека Рама Яде публично заявила, что её страна не половик, о который вытирают ноги. В июне 2009 года — в римском парке Вилла Дориа-Памфили. В сентябре того же года его пытались поставить в Бедфорде под Нью-Йорком, на земле, арендованной через посредников у компании Дональда Трампа; местные власти сочли сооружение незаконным и работы остановили. Из всех столиц мира именно американский пригород оказался тем местом, где полковника победила процедура выдачи разрешения на строительство.

В августе 2008 года на форуме африканских традиционных правителей в Бенгази больше пятисот вождей, султанов и шейхов провозгласили его королём королей Африки. В феврале 2009-го он стал председателем Африканского союза. На второй срок его не переизбрали.

Во всём этом примирении не участвовало ни одно ливийское учреждение. Договаривались не со страной, а с человеком, и человек это прекрасно понимал. Насколько персональной была эта дипломатия, показал французский суд: 25 сентября 2025 года Николя Саркози был приговорён к пяти годам за преступный сговор — участие в схеме 2005–2007 годов по привлечению ливийских денег в его избирательную кампанию в обмен на дипломатические услуги. По трём другим обвинениям, включая собственно незаконное финансирование кампании, суд его оправдал. Саркози всё отрицает.

Пятнадцать минут #

23 сентября 2009 года на трибуну Генеральной Ассамблеи ООН поднялся человек, правивший своей страной сорок лет и ни разу за эти сорок лет здесь не выступавший. Регламент общей дискуссии рекомендует главам государств и правительств укладываться в пятнадцать минут. Каддафи говорил около полутора часов — в отчётах называют от девяноста до девяноста шести минут.

Начало было по делу, и об этом обычно забывают. Он приехал действующим председателем Африканского союза и говорил вещи, под которыми подписался бы весь континент: постоянное место для Африки в Совете Безопасности, больше полномочий Генеральной Ассамблее, меньше — пятёрке с правом вето. Совет Безопасности он предложил переименовать в совет террора, и зал, где сидели представители стран, по которым этот совет когда-либо принимал решения, не то чтобы содрогнулся от неожиданности.

Дальше речь пошла вширь. Требование выплатить Африке семь триллионов семьсот семьдесят миллиардов долларов за колониальный период. Свиной грипп и подозрительные обстоятельства его появления. Убийство Джона Кеннеди, которое, по его мнению, никто как следует не расследовал. Предложение перенести штаб-квартиру ООН куда-нибудь подальше от Нью-Йорка.

Всё это время он держал в руках брошюру с уставом ООН и время от времени ею потрясал. Ближе к концу вырвал из неё страницу и бросил книжку через плечо.

Примерно на семьдесят пятой минуте ливийский переводчик Фуад Злитни перестал переводить, и речь дотянула до конца Раша Аджальякин, глава арабской секции ООН. Нью-йоркские газеты написали, что Злитни не выдержал и сказал в микрофон, что больше не может. Сам он это потом отрицал: мог попросить о подмене, может быть, щёлкнул пальцами коллеге, но никаких заявлений не делал. Своих переводчиков ливийская делегация выговорила заранее, объяснив, что лидер будет говорить на диалекте, понятном только соотечественникам. В зале он говорил на литературном арабском.

Из этой сцены обычно делают вывод про старика, потерявшего чувство меры. Вывод не то чтобы неверный, но мелкий. Интереснее чисто юридическое обстоятельство: человек, публично рвущий устав чужой организации за то, что тот не выполняется, у себя дома тридцать лет не занимал никакой должности — и по этой причине сам не мог нарушить ни одного правила, потому что ни одно правило к нему не относилось. Он требовал от мира процедуры, которой сам себя давно освободил.

Ту же мысль можно сказать и наоборот, и так она честнее. В 1970 году убеждение, что правота выше правил, выгнало из страны чужую армию. В 2009-м оно же заставляло пожилого человека рвать брошюру перед полупустым залом.

Пятнадцатое февраля #

15 февраля 2011 года около половины четвёртого дня пятеро сотрудников внутренней безопасности пришли в дом адвоката Фетхи Тарбеля в Бенгази и забрали его вместе с ноутбуком. Тарбель много лет представлял семьи убитых в Абу-Салим — тех самых, кто не взял денег и продолжал требовать имена и тела.

К девяти вечера у здания внутренней безопасности стояли родственники заключённых, и к ним подошли ещё несколько сотен человек. Около часа ночи Тарбеля отпустили. Это уже ничего не решало: 17 февраля протесты пошли по всему востоку страны, в Эль-Байде и Зинтане горели полицейские участки.

22 февраля Каддафи выступил по телевидению. Речь шла больше часа. Противников он называл крысами и обещал искать их «пядь за пядью, дом за домом, улицу за улицей, переулок за переулком». Фраза про переулки — «зенга зенга» — через неделю разошлась по интернету танцевальным ремиксом, что довольно точно описывало положение человека, ещё считавшего себя способным напугать.

Посольства начали отваливаться в первые же дни, и отваливались они удивительно легко. Посол джамахирии не мог сослаться на приказ правительства, потому что правительства в привычном смысле не существовало; он представлял не кабинет, а лично руководителя революции — и, порвав с руководителем, оказывался свободен от всего сразу. Так же рассыпались администрации восточных городов: стоило перестать верить, что человек в Триполи удержит контроль, и у местного начальника не оставалось ни присяги, ни устава, ни ведомства, перед которым он был бы обязан хоть чем-нибудь.

Дальше пошло быстро. 17 марта Совет Безопасности принял резолюцию 1973 о бесполётной зоне и «всех необходимых мерах» для защиты гражданского населения: десять голосов за, ни одного против, пять воздержавшихся — Бразилия, Германия, Индия, Китай и Россия. Через два дня началась операция, которую НАТО довело до 31 октября: больше двадцати шести с половиной тысяч самолёто-вылетов, около девяти тысяч семисот из них ударных. Формально защищали население. Практически прикрывали с воздуха наступление повстанцев.

Утром 20 октября колонна примерно из пятидесяти машин попыталась вырваться из окружённого второго квартала Сирта — города, где он родился. Ракета с беспилотника уничтожила головной автомобиль, авиация НАТО обстреляла ещё десятка два. Каддафи с охраной укрылся в бетонной дренажной трубе под шоссе. Его нашли бойцы из Мисураты — города, который его артиллерия осаждала несколько месяцев. Он был жив и ранен осколками собственной гранаты.

Что происходило дальше, известно по любительским записям. Управление ООН по правам человека назвало эти кадры очень тревожными и потребовало расследования. Расследования не было.

Тело четыре дня лежало на матрасе в освобождённой овощной морозильной камере торгового центра в Мисурате, и люди стояли в очереди посмотреть. Похоронили тайно, на рассвете, в неизвестном месте пустыни.

В этой развязке нет ни переговоров о передаче власти, ни отречения, ни правительства, подписывающего капитуляцию, ни суда. И это, если задуматься, единственный возможный финал для страны, устроенной так, чтобы ни одно учреждение не могло сказать одному человеку «нет». Учреждения, способного сказать ему «нет», не нашлось. Не нашлось и учреждения, способного сказать хоть что-нибудь: договориться, вывезти, судить, помиловать.

Была ещё одна дыра, которую сорок два года никто не замечал, потому что смотреть на неё было незачем. Личное положение вне закона нельзя передать по наследству. Должность передаётся, полномочия наследуются, а «братский лидер и руководитель революции» — нет. К двухтысячным на роль наследника примеряли Сайфа аль-Ислама, второго сына, который вёл переговоры с Западом, руководил благотворительным фондом и объяснял иностранным журналистам, что Ливии нужны реформы. Занять ему было решительно нечего.

Труба #

Пятнадцать лет спустя Ливия по-прежнему разделена надвое. В Триполи сидит признанное ООН правительство национального единства, на востоке — правительство национальной стабильности, опирающееся на палату представителей и на армию Халифы Хафтара, того самого пленника чадской войны. Выборы, назначенные на конец 2021 года, откладываются до сих пор. Суды в Триполи и Бенгази выносят взаимоисключающие решения. Реальную силу на местах имеют вооружённые группы, а не министерства.

При этом нефть идёт. В июне 2026 года добыча дошла почти до миллиона четырёхсот девяноста тысяч баррелей в сутки — больше, чем когда-либо с 2013 года. В апреле того же года страна впервые за тринадцать лет свела единый бюджет. Экономика восстанавливается заметно быстрее политики, и это довольно точно показывает, что именно в Ливии считается государством.

Великая рукотворная река тоже работает — не на проектную мощность: часть насосных станций разбита, часть труб разграблена. Вода, накопившаяся под Сахарой сорок тысяч лет назад, продолжает идти в Триполи и Бенгази, и получает её тот, кто в данную минуту контролирует нужный участок трубы. Запас конечен и не пополняется. Когда его рассчитывали, исходили из того, что к моменту исчерпания в стране будет кому решать, что делать дальше.

А праздник в честь ухода американцев с аэродрома под Триполи учредило государство, которого больше нет.