Иерихон.
Мать принесла треснувший кувшин и поставила посреди комнаты, чтобы Раав сама убедилась, что он ещё цел.
— Подержи воду до вечера, — сказала она. — Посмотришь. Отец всё выбросить требует, а я в нём вчера носила, и ничего.
По мокрому боку кувшина тянулась тёмная полоса; Раав провела по ней пальцем.
— Он течёт, мама.
— Это я снаружи облила.
— Тогда зачем до вечера держать?
Мать поправила платок. На виске к волосам прилипло светлое семечко, должно быть, когда она вытряхивала подстилку. Раав потянулась убрать его, но мать отстранилась, решив, что дочь собирается вытереть о неё мокрую руку.
— Да погоди ты. В волосах что-то.
— Потом уберу. Дай лучше сесть.
Раав пододвинула ей низкую скамью и принесла воды в чашке. Мать пила маленькими глотками, переводя дыхание после дороги. В последнее время мать всё дольше поднималась от своего дома. На усталость она не жаловалась, зато подробно рассказывала, кто загородил проход, где пришлось обходить животных и как плохо стали подметать возле ворот.
Сегодня мешали люди из окрестных селений. Они входили с детьми и скотом, несли корзины на головах и ругались с теми, кто отказывался пустить их на ночь. Раав с утра видела женщину, пытавшуюся протащить осла между двух домов. На вьюке лежала старая дверь. Когда её спросили, зачем тащит дверь, женщина ответила, что не собирается оставлять хорошее дерево неизвестно кому.
Наконец отдышавшись, мать оглядела комнату: у дальней стены лежала свёрнутая подстилка, в гостевой чаше была чистая вода. Мать задержала на ней взгляд и снова посмотрела на дочь.
— Сегодня ещё никого?
— Рано. Ты же видишь.
— Я не про это. Теперь все боятся из дому выходить.
Раав достала из угла целый кувшин, чуть меньше принесённого. Мать осмотрела его, постучала ногтем по краю и спросила, давно ли он у неё. Раав ответила и взяла треснувший сосуд, собираясь перелить воду, но вдруг представила, как швыряет его о стену. Тогда уж сразу станет ясно, годен он или нет. Она осторожно поставила кувшин на пол. Мать сидела, опершись ладонями на колени. Ей тоже было страшно, только обсудить трещину она умела, а всё остальное — нет.
— Как отец?
— С утра у ворот. Брат его домой привёл, а отец давай кричать: ты мне не хозяин, я сам знаю, куда ходить.
— Пусть ходит. Пока домой возвращается.
— Ты ему это скажи. Меня он уже не слушает.
Отец ходил к воротам, чтобы узнать новости, а возвращался с точным рассказом о том, кто ничего не знает и зря морочит людям головы. За едой отец пересказывал услышанное ещё раз. Если мать вспоминала какую-нибудь подробность иначе, они начинали спорить. Матери было всё равно, кто окажется прав, а отцу почему-то нет.
Раав наполнила меньший кувшин наполовину. Мать проследила за её рукой.
— Долей. Я донесу.
— Тебе потом под гору идти.
— Так я с полным и пришла.
— Из этого хоть вода по дороге не вытечет.
Мать фыркнула, а Раав улыбнулась и всё-таки долила ещё немного. Провожая мать к двери, она поправила ей платок и вынула застрявшее в волосах семечко.
— Вечером брат заглянет, — сказала мать. — Ему тут недалеко поручили жерди носить.
— Я дома буду.
Мать замялась, прижимая кувшин к боку.
— Ты ему открой, если постучит. А то он вчера говорил, что не стал тебя беспокоить.
— Открою, — ответила Раав, поняв, о чём речь.
Она зарабатывала тем, за чем мужчины приходили к ней после работы или с дороги. Некоторые стучали открыто, другие ждали, пока на улице станет пусто. На другой день они могли поздороваться с её матерью, а самой Раав иногда избегали смотреть в глаза. Раав привыкла к этому, но сердилась, когда брат начинал вести себя так же.
Проводив мать, Раав вылила воду из треснувшего кувшина и отнесла его во двор, пока на полу не натекла лужа. Сосуд ещё годился для сухого зерна. Она поймала себя на этой мысли, покачала головой и поднялась на крышу.
На крыше лежал лён: длинные стебли в рыхлых пучках подсохли сверху, но внутри ещё были влажными. Раав раздвигала пучки, чтобы они проветрились; нагретые стебли пахли травой и той стоячей водой, в которой их держали прежде. Потом из стеблей будут выделять волокно, прясть нить и ткать полотно. Пока пучки занимали почти всю крышу и цеплялись за одежду.
Её дом стоял в самой городской стене. С одной стороны окна выходили в Иерихон, с другой — наружу, над дорогой и полями. С крыши можно было увидеть людей раньше, чем они подойдут к воротам. В детстве Раав любила смотреть, как маленькая тёмная точка постепенно становится ослом, а потом оказывается, что рядом с ним идёт человек. Теперь она чаще следила за теми, кто уходил.
За деревьями лежала река. За рекой стоял Израиль — народ, вышедший когда-то из Египта и недавно уничтоживший царей восточных земель. Об израильтянах говорили так много, что Раав уже не помнила, когда услышала о них впервые. В одних рассказах израильтяне голодали и ссорились, в других гнали перед собой несметные стада и шли сплочённым войском. Каждому рассказчику было ясно, какой слух верен.
Её брат перестал над ними смеяться. Прежде он говорил, что они просто не умеют жить на месте; теперь надеялся, что их остановит река, и спрашивал, когда начнёт спадать вода.
Из царского дома рассылали людей собирать запасы и работников. Царь правил Иерихоном; его власть Раав видела в привычных вещах: кому открывают ворота после закрытия, у кого забирают поклажу для осмотра, кто может велеть её брату оставить собственное дело и до вечера носить жерди. С царями соседних городов их правитель то договаривался, то ссорился. Отец утверждал, что теперь все выступят вместе. Раав надеялась, что отец знает об этом больше, чем о треснувшем кувшине.
Снизу её позвала соседка. Она стояла у лестницы с пустой корзиной и спрашивала, не видела ли Раав её мальчика. Мальчик ушёл посмотреть на скот, который привели в город, и теперь, вероятно, кому-нибудь помогал — так усердно, что до вечера его не отыщешь.
— Возле ворот посмотри. Утром там с другими крутился.
— Посмотрю. У тебя, если появится, домой гони. Скажи, я сердитая.
— Он и без меня знает.
Соседка улыбнулась, но осталась стоять.
— Твой брат что говорит?
— Что вода высокая.
Соседка кивнула и наконец ушла. Раав вдруг рассердилась: все приходят, спрашивают, чего-то от неё ждут, словно она знает, сколько ещё простоит их город.
Раав вернулась к льну. К вечеру от стеблей у неё высохли и огрубели руки. Она занозила ладонь, попробовала подцепить занозу ногтем и, не сумев, решила вынуть её при свете после работы. Потом умылась во дворе, провела мокрыми пальцами по волосам и развернула подстилку в передней комнате.
Двое пришли незадолго до закрытия ворот.
Один из путников держался у входа, пока его товарищ спрашивал о ночлеге. У говорившего была короткая курчавая борода, а на шее над воротом присохла соль. Его спутник побрился так неровно, что Раав сразу заметила тёмную полоску под челюстью. Оба были молоды, но с виду уже привыкли спать там, где удаётся остановиться.
— До утра можно остаться? — спросил курчавый.
— Можно. Только плата вперёд.
Он полез за свёртком. Раав взглянула на серебро, согласилась и отошла от двери. Его спутник первым переступил порог, поставил поклажу у стены и сразу оглянулся на дверь.
— Сандалии здесь снимите. Вода в чаше.
Курчавый присел. Его товарищ начал развязывать ремешок, потом бросил и просто стянул обувь через пятку. На пальце у него кровил заусенец; заметив это, он прижал палец к губам.
— Еда нужна? — спросила Раав, принеся вторую чашу.
— У нас есть.
— Тогда смотрите, чтобы по полу не рассыпали. Здесь муравьи и без вас дорогу знают.
Курчавый кивнул. Они не пытались с ней заигрывать. После тяжёлой дороги так бывало: человеку нужен сон, и он рад, что от него больше ничего не требуют. Но эти двое не укладывались: пока один пил, другой прислушивался к улице.
Раав знала мужчин, которых разыскивают за долги или драку. Они тоже старались сесть так, чтобы видеть дверь. Если вовремя заплатили и не затевали у неё ссоры, остальное её не касалось. Она убрала серебро и спросила, откуда они пришли.
Курчавый назвал дорогу к реке.
— С востока?
Он чуть помедлил.
— Оттуда.
Его спутник поднял глаза. Раав заметила, что оба ждут её следующего вопроса.
Снаружи громко окликнули хозяина соседнего дома, и все трое замолчали, хотя ещё ничего важного не сказали. Курчавый неловко поставил чашу и придержал её обеими руками. Раав подошла к двери.
По улице шёл человек царя. Раав видела его прежде у ворот — невысокого, плотного, с привычкой стоять вполоборота к собеседнику, словно повернуться лицом было слишком трудно. Он разговаривал с мужчиной, нёсшим хворост, и поглядывал на двери. Чуть дальше двое вооружённых расспрашивали женщину. Она показывала в сторону дома Раав.
Раав отступила от порога. Ей ещё казалось, что можно ничего не делать: люди царя войдут, уведут чужих, потом заставят её ответить на вопросы. Она скажет, что взяла плату за ночлег. Это была правда. Мать завтра принесёт что-нибудь ещё, брат наконец явится забрать старый кувшин.
Когда Раав обернулась, путники уже стояли. Недавно брившийся прижимал свёрток к груди. Курчавый смотрел на Раав. Увидев его лицо, она решилась, ещё не успев объяснить себе почему.
— Обувь заберите, — сказала она. — И за мной.
Она повела их во двор через заднюю комнату. Спутник курчавого направился к тёмному окну в наружной стене.
— Не сейчас. Наверх идите.
Путник послушался, но на лестнице зацепился свёртком за край стены. Раав приподняла поклажу и пошла за ним. С улицы донеслось её имя.
На крыше курчавый остановился возле льна.
— Ложись ногами к стене. А ты — рядом с ним.
Она раздвинула пучки и вытащила стебель из-под локтя одного из путников. Спутник курчавого тяжело дышал. Раав вдруг рассердилась: ей ведь тоже страшно, почему он так громко дышит, пока она пытается их спрятать?
— Тише. Пока не поднимусь, лежите.
Она накрыла мужчин льном, последним пучком спрятала пятку курчавого со свежей ссадиной и убрала их свёртки. Отступив, заметила торчащий ремешок, нагнулась и затолкала его поглубже.
Внизу ударили в дверь.
Раав спустилась, стараясь не бежать, но на последней ступени зацепилась подолом и едва не упала. Освободив ткань, она прошла через комнату, подняла валявшийся возле подстилки кусок сухой еды и зажала в ладони.
Когда в дверь ударили снова, она отозвалась:
— Иду.
Человек царя стоял перед дверью. Двое за его спиной смотрели внутрь.
— Где мужчины, которые вошли к тебе?
— Ушли уже. А что?
Он отодвинул её рукой и переступил порог.
— Их велено взять. Из Израиля они. Пришли смотреть нашу землю.
Теперь он назвал их. Раав хотела ответить, но не смогла выговорить ни слова. До сих пор она прятала двух неизвестных, которых можно было считать кем угодно. Теперь нужно было солгать, уже зная, кто они.
— Приходили, — сказала она. — Откуда, не спрашивала. Побыли немного и ушли, пока ворота не затворили.
— Куда?
— На дорогу. Я за ними не следила.
Царский человек осматривал комнату: чаши, расправленную подстилку, ткань, снятую с гвоздя. Раав следила за его взглядом; ей казалось, он по любой вещи догадается, что здесь произошло.
— Остаться собирались?
— Сначала собирались.
— И почему ушли?
— Передумали. Я уговаривать не стала.
У двери кто-то негромко усмехнулся. Человек царя не обернулся. Он приподнял край ткани, закрывавшей проход в соседнюю комнату, и заглянул туда.
Раав представила, как он поднимается по лестнице и видит небрежно уложенный лён. Если он сейчас поднимется, ей придётся идти следом. Она увидит, как тянут за ноги спрятанных людей, услышит, что скажет один из них, когда её поставят рядом. Ей вдруг захотелось позвать мать, будто та была в соседнем доме и могла прийти разбираться со старшим.
— Давно ушли? — спросил он.
— Только что. Поспешите — ещё догоните.
Он прошёл во двор. Один из вооружённых последовал за ним, наступив на край перевёрнутого кувшина. Сосуд качнулся и лёг набок. Раав вздрогнула от стука.
— С той стороны есть выход? — спросил старший, показав на заднюю комнату.
— Окно. За стену.
Старший подошёл к окну, выглянул наружу и вернулся во двор. За его спиной была лестница на крышу; Раав ждала, когда он обернётся.
С улицы крикнули, что у ворот держат людей, посланных к переправе, и спрашивают, выпускать ли их.
Старший выругался.
— Пусть идут! Чего дожидаются?
Затем он повернулся к Раав:
— К реке пошли, говоришь?
— Я не знаю. Сказала тебе: ушли перед закрытием. В ту сторону.
Раав махнула в сторону ворот и тут же опустила руку. Он добивался, куда ушли чужие, а она чуть не указала дорогу, хотя только что сказала, что не знает.
Он ещё раз оглядел комнату и пошёл к двери.
— Вернутся — позовёшь стражу. Сама с ними больше не разговаривай.
— Я поняла.
Двое вышли вслед за ним. Раав держала дверь, пока они не удалились, чувствуя, как острый край сухой лепёшки впивается в ладонь.
Задвинув засов, Раав попробовала разжать пальцы и не смогла: пришлось помогать себе другой рукой. Крошки прилипли к коже. Она стряхнула их на пол, потом наклонилась подбирать, хотя теперь никто не собирался их рассматривать.
У лежавшего во дворе материнского кувшина откололся край. Раав подняла черепок, приложила к сколу и положила обратно. Мать скажет, что нужно было оставить дома. Раав уже слышала, как она это произнесёт.
У ворот тяжело застучало дерево. Преследователей выпустили, город закрывали на ночь.
Только тогда Раав задрожала. Она опустилась возле лестницы, прижала ладони к коленям и дождалась, пока сможет нормально вдохнуть. С крыши ничего не доносилось. Эти двое услышали, как она солгала. Теперь всё зависело от того, что они скажут, когда она поднимется.
За стеной соседка звала сына ужинать. Раав вдруг остро захотела услышать, как мальчик ответит. Он откликнулся раздражённо, попросил подождать, и мать прикрикнула на него.
Раав поднялась, соскребла с ладони последнюю крошку и пошла наверх.
---