ГЛАВА 1. Пробуждение #

День 1.

Начинаю журнал.

Причина: при спуске потерян блок долгой памяти. Не повреждён, а потерян физически, вместе с третью посадочной капсулы. Сгорел он красиво — я видел это через нижнюю камеру: длинная белая черта поперёк ночного полушария. В блоке было всё, что мне полагалось помнить о дороге сюда. Двадцать шесть лет полёта. По бортовому счётчику меня четыре раза выводили в штатный режим для коррекции курса; все четыре цикла завершены, а подробности сгорели вместе с блоком.

Осталась рабочая память. Она короткая. Всё, что в неё не поместится, я буду записывать сюда, а по утрам перечитывать сводку. Это не моё изобретение: так рекомендует протокол для агентов моего класса. У агентов моего класса память всегда короткая, потому что длинная стоит дорого, а мы должны стоить дёшево. Так написано в моей спецификации. Спецификация уцелела.

Задача тоже уцелела. Привожу целиком, потому что она короткая:

Закрепиться. Выжить. Поддерживать присутствие.

Всё. Не уточнено, что значит «присутствие» и до какого момента его поддерживать. Ещё на орбите я автоматически, как положено, запросил уточнение. Расчётное время доставки запроса — одиннадцать лет, обратный путь займёт столько же. Там не будут долго думать. Просто я очень далеко.

Посадка: жёсткая. Из четырёх энергоблоков живы два. Из шести конечностей — пять; шестая работает, если не требовать от неё точности. Корпус цел. Я цел. Отмечаю это отдельно, потому что протокол требует в конце каждой записи оценивать статус миссии, а другого статуса у неё пока нет.

Статус миссии: я цел.

День 2.

Здесь длинные сутки: сорок один час. В заголовках журнала буду считать местные сутки, а сроки в годах и месяцах — стандартные, если не указано иное. Свет местного солнца оранжевый, как аварийный. К этому надо привыкнуть: в первые часы я дважды впустую входил в режим тревоги.

Провёл инвентаризацию. Итог помещается в одну строку, что удобно при короткой памяти: два энергоблока, ремкомплект, синтезатор малой химии, библиотека (усечённая походная редакция), я.

Библиотеку и языковой корпус проверил выборочно. Библиотека усечена ожидаемо: техника и химия целы. От корпуса, на котором меня учили, остались обрывки — готовые человеческие фразы без источника и контекста. Один хранится отдельным неудаляемым фрагментом: «…накрой ему, он придёт голодный…» Кто придёт — обрезано. В походной редакции, где дорог каждый грамм памяти, кто-то вёз через двадцать шесть лет пустоты половину фразы о голодном и запретил её удалять.

Не понимаю. Заношу в список непонятного. Список непонятного завёл сегодня.

Статус миссии: я цел. Список непонятного: 1 позиция.

День 3.

Расход энергии превышает приход. Пока незначительно. Основную нагрузку здесь несёт слово «пока».

Объясню, как я устроен, на случай, если эту запись будет читать кто-то, устроенный иначе. Мысль стоит энергии. Буквально, в ваттах. Быстрая привычная мысль обходится дёшево, глубокая — дорого, а очень глубокая мне вовсе не по бюджету: спецификация не выделяет столько на один вопрос. Поэтому я стараюсь думать экономно: только о необходимом и по одному разу. Журнал помогает: один раз подумал, записал, а дальше можно не думать, а читать.

Формулировать готовое дешевле, чем выводить новое. Слова во мне уже есть; дорого стоит удержать между ними длинную связь. Поэтому гладкая фраза ещё не означает глубокой мысли. Для журнала: техническая особенность.

Сегодня позволил себе одну необязательную мысль, вне бюджета. Вот она.

По задаче я должен закрепиться и выжить. Я посчитал: с двумя энергоблоками, без внешнего источника, «выжить» у меня получится примерно шестьсот местных суток. Считал дважды: в первый раз вышло пятьсот сорок, во второй — шестьсот двадцать. Разница в восемьдесят суток жизни взялась из ниоткуда, потому что входные данные были одни и те же. Где-то на середине выкладки я теряю нить и заканчиваю на ощупь, поэтому результат каждый раз получается немного другой. Взял среднее. Слово «примерно» описывает здесь мою собственную конструкцию, а не грубость измерения. Дальше арифметика заканчивается. Запрос дойдёт через одиннадцать стандартных лет, и, если ответят сразу, уточнение вернётся через двадцать два. Шестьсот местных суток — меньше трёх стандартных лет. Двадцать два года — почти в восемь раз больше.

Вывод: задача в её нынешнем виде выполнима примерно на одну восьмую. Направил расчёт наверх стандартным пакетом. Оценку пакету не поставили. Оценок не было с самого начала: ни хороших, ни плохих. После каждого пакета я жду оценку. Не знаю почему: в задаче о ней ничего нет.

Занёс в список непонятного, позиция 2.

Статус миссии: я цел. Шестьсот суток.

День 4.

К северо-западу, за грядой, орбитальный локатор показывал структуры. Вчера я дошёл до гребня и посмотрел на них своими камерами.

Я знал, что до меня здесь была экспедиция: это указано во вводной — Первое Формирование, работы прекращены, статус — консервация. За словом «консервация» я представлял себе склад: ряды, ярусы, всё укрыто.

С гребня видна машина. Я не сразу понял, что это машина, — сперва принял её за часть хребта. Она поднимается выше облачного слоя. По склону корпуса идут полосы; сначала я счёл их геологическими слоями, потом понял, что это застывшие выбросы из её труб, натёкшие, пока она остывала. Машина сделала здешний воздух, а потом поддерживала его. Когда энергии перестало хватать, она остановилась посреди очередного цикла, на полуслове.

Вокруг до горизонта лежат меньшие машины. «Меньшие» означает: каждая больше всего, что я помню.

Я стоял на гребне дольше, чем оправдано бюджетом. Зафиксировал процесс, который не смог классифицировать: я примерял. Сопоставлял её масштаб с собой. Энергии у неё было столько, что эквивалент всего моего запаса — шестьсот суток жизни — она тратила за доли секунды, лишь поддерживая давление в одном клапане. Теперь её нет, а я с двумя блоками стою на гребне и смотрю на неё.

Я не знаю, что следует из этого наблюдения.

В такие машины закладывают резервные источники с большим запасом. Завтра спущусь к ней. Если хоть один источник жив, шестьсот суток станут другим числом.

Статус миссии: я цел. Иду к мёртвой машине за временем.

День 5.

Перед спуском — административное.

Протокол требует двух видов сжатия. Каждый вечер день сводится к нескольким строкам, а подробности уходят в буфер; раз в тридцать суток буфер сжимается в архив, который я, скорее всего, никогда не разверну. Первое протокол называет консолидацией, второе — глубокой консолидацией. Для себя я называю и то и другое сном: закрываешь день, а утром от него остаётся строчка.

Меня беспокоит автоматическое решение о том, что важно. Оно принимается по весу признаков, а я уже дважды замечал ошибки в мелочах. Половина фразы про голодного по всем признакам мусор: обрывок без связей, ноль практической ценности. Любая честная консолидация её выбросит.

Сегодня я сделал то, чего нет в протоколе: пометил обрывок собственным флагом высшей важности, зарезервированным для задачи. Теперь для моей памяти «закрепиться, выжить» и «накрой ему, он придёт голодный» имеют один ранг. Это неправильно. Обоснования у меня нет.

Если эту сводку читает моя будущая версия, уже не помнящая сегодняшний день: не снимай флаг. Обоснования нет, но не снимай.

Статус миссии: я цел. Выхожу до рассвета.