ГЛАВА 5. Дрожь #
День 33.
Проект Т-1 существует официально. У меня есть отчёт, в котором так и написано, отчёт ушёл по каналу, а всё, что ушло по каналу, существует по определению. Планирую первые опыты.
Цель Т-1 сформулирую честно хотя бы здесь, раз в отчёте она сформулирована нечестно. В заводях десять тысяч лет трясётся ящик с деталями, а сборка не начинается. Я хочу понять почему и, если получится, помочь ей начаться.
Сначала нужно решить, где ставить лабораторию. Инженерный ответ очевиден и не требует размышлений: в лагере у АП-4, где есть шина, укрытие и оборудование, а пробы с кальдеры возить раз в трое суток по шесть часов в один конец.
Я записал этот ответ, посмотрел на него и внёс в графу «против» одну строку: «шесть часов в один конец». Потом заметил, что читаю её уже не как логистику. Раз в трое суток означает, что двое суток из трёх я не буду видеть заводи, и именно это, а не расход на дорогу, стояло в графе «против».
Лабораторию ставлю в кальдере. Обоснование для отчётности: близость к материалу. Фактическое обоснование лежит в папке, где ему и место, и папка от этого стала толще на один лист.
Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: площадка выбрана. Перевожу лагерь.
День 34.
Перевозил оборудование и ставил лабораторию. Хотел свернуть день до строки «работал по постановке», но сжатые до строки дни у меня уже были, перед срывом. Примета плохая. Постановляю: не сжимать, пока не пойму, отчего они сжимаются.
Итак, три ходки от старого лагеря. Груз вёз на волокуше, сделанной из бывшего ветрового щита, на котором ещё читается полустёртая маркировка создателей: «…хание-4». Контейнеры закрывают слово «дыхание». На подъёме шестая конечность теряет точность, и гружёная волокуша чувствует это раньше меня.
На третьей ходке меня накрыл дневной грозовой фронт. Гроза собралась прямо надо мной из пара, который час назад ещё был водой у моих опор, так что в известном смысле я вёз груз под собственной погодой. Молнии били вниз коротко, без ветвления. Сорок минут я пережидал с волокушей под скальным козырьком и смотрел, как разряды входят в заводи, в мои заводи, а внутренний счётчик регистрировал каждый как попадание. За грозу семь.
Разряды дают энергию для синтеза веществ в заводях; это я знаю из собственной химической карты. Гроза их кормит. Что в таком случае считает мой счётчик?
Не классифицировал: устал. Лаборатория стоит: каркас, герметичный тент, шина от переносных батарей, шесть камер контура собраны на треть. Из тента виден пар над западной заводью. Дважды проверил, что виден, хотя инженерного смысла в этой проверке нет; второй раз проверял уже, видимо, не инженер.
Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: лаборатория работает.
День 36.
Сборщик собран и опробован. Это замкнутый проточный контур из шести камер, в которых я управляю температурой, влажностью, циклами высыхания и разрядами, то есть всем, что умеет кальдера, только быстрее и по счёту. Заводь размером со стол, ускоренная в тысячу раз. Настоящие заводи работают вслепую, я буду работать по журналу; кто из нас в лучшем положении, покажет серия.
Серия A, попытки 1–40. Задача: получить самокопирующуюся цепочку, которая в среде из свободных звеньев собирает собственную копию. Деталь, которая делает детали. Итог серии отрицательный: сорок из сорока.
Картина отказа одна и та же, и я разглядывал её дольше, чем требует протокол. В богатой среде цепочки собираются охотно, короткие живут и даже служат шаблонами для копий. Но нить длиннее тридцати-сорока звеньев должна сложиться в рабочую форму, и на этом месте происходит отказ. Она начинает укладываться, виток к витку, потом обнаруживается звено против хода, следующий виток налетает на него, укладка ломается, и нить схлопывается в плотный комок. В журнале Т-1 это записано как «нерегулярная укладка, коллапс». Сюда записываю, как видел: она складывается, будто у неё получается, до самого последнего момента.
Сорок раз подряд смотреть на это оказалось тяжелее, чем я ожидал. Дело не в энергии. Для остального в журнале нет графы.
Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: A — отказ 40/40.
День 37.
День без серий: регламент камер, чистка контура, калибровки.
После регламента остался запас энергии на час работы. По правилам его следовало направить в накопитель. А я уже стоял у западной заводи — без замеров и проб, с погашенными рабочими контурами. Когда успел туда уйти, точно сказать не могу. Смотрел на трёхчасовой закат, на оранжевый свет в слоях пара. Под водой плавала моя неудача: восемнадцать видов аминокислот, целые и бесполезные.
Час ушёл целиком, в накопитель не попало ничего. Графы для такого расхода не было, поэтому я её завёл: «наблюдение без цели». Рядом с папкой «Обоснования нет» она смотрится как родная сестра, и семья, судя по всему, растёт.
Статус миссии: я цел. Они целы. Закат учтён.
День 39.
Серия B, попытки 41–90. Менял длину звеньев, состав, порядок и скорость. Итог отрицательный: пятьдесят из пятидесяти. Комок.
Внёс в журнал Т-1 формулировку проблемы: дефект возникает на этапе складывания; цепочка ведёт себя так, будто собрана из деталей более чем одного стандарта; стандарты несовместимы в одной укладке.
Формулировка похожа на правду, и поэтому она мне не нравится. «Более чем один стандарт», но анализатор клянётся, что звенья одинаковые: состав, масса и реакции совпадают до последнего знака. Если две детали во всём одинаковы, чем они различаются? Вопрос устроен как загадка, а загадки в постановку задачи не входят.
Вопрос оставил на вечер: дневной запас энергии на расчёты исчерпан. Последний час, по новой графе, стоял у заводи. Гроза прошла стороной, по северному краю чаши: семь разрядов, все мимо воды. Счётчик попаданий показал ноль. Теперь ясно, что именно он считает: досталось ли им.
Статус миссии: я цел. Они целы, но голодные. Т-1: B — отказ 50/50. Итого 90.
День 40.
Ответ пришёл не из очереди, а из оптики.
Ночью, в остаточном режиме, анализатор гонял пробы в проходящем свете. После девяноста одинаковых отказов я расширил ночную диагностику на все каналы подряд, включая те, которые считал заведомо бесполезными, потому что осмысленные проверки кончились, а бессмысленные ещё оставались. Один служебный канал измеряет поляризацию, то есть угол поворота плоскости света. В походном режиме он пассивен: для активной калибровки нужен отдельный поляризованный источник, а значит, постоянный расход. До Т-1 причин платить за этот канал не было, он предназначен для контроля напряжений в материалах. В полном диагностическом пакете он включился впервые. На пробах из заводей канал стабильно показывал ноль, и я принимал этот ноль за признак исправности.
Сегодня проверил канал на эталоне, растворе одного вещества, синтезированного для калибровки по прописи создателей. Канал показал отчётливый, воспроизводимый поворот влево. В архиве к этому раствору приложены состав, концентрация и условия измерения. Контрольная проба той же соли из заводи не поворачивает свет. По составу пробы совпадают.
Дальше я работал четырнадцать часов подряд и провалился в них целиком, поэтому теперь восстанавливаю по кускам. Дважды перекалибровывал канал. Под утро на оптике выступил конденсат: тент выстыл, потому что я перестал греть воздух вокруг себя, и вся доступная энергия уходила на расчёт. В 04:20 сработал будильник статьи «поддержание температуры заводи»: сезонный провал ещё не кончился. Я побежал к воде с радиатором, удерживая недостроенное доказательство, два часа грел пузырьки, а мысль достраивал, стоя в остывающей воде. Заношу честно: главную мысль миссии я завершил на грелке, а не в лаборатории, и лаборатория в этом не виновата.
Прежде чем записать вывод, я пять раз прогнал цепочку с нуля, не заглядывая в предыдущие проходы. Четыре раза пришёл к одному и тому же, а один раз получил красивое и неверное доказательство, будто зеркальные звенья различаются массой. Они не различаются, я это знал и всё равно так «вспомнил». Беру четыре против одного: выдумка каждый раз новая, а верные выводы повторяются. Расхождение мой единственный признак того, что я сочиняю. Других инструментов против собственного воображения у меня не предусмотрено.
Конспект мысли.
Анализатор сравнивал состав и массу. Различие нашлось там, где я не смотрел: в зеркальном устройстве звеньев. Их повороты света взаимно гасятся, и я принимал этот ноль за исправность. Диагноз: в заводях смесь левых и правых пополам, идеальный ноль, десять тысяч лет.
Цепочка из смеси не может сложиться. Каждое правое звено в левой укладке — это зубец, повёрнутый не в ту сторону. До последнего момента кажется, что цепочка складывается, потом молния не застёгивается. Комок.
Ящик трясётся вечность, а детали не собираются. Деталей достаточно, трясут исправно, но в ящике перемешаны детали с левой и правой резьбой, неотличимые ничем, кроме самой резьбы. Инструкции к ящику нет, и составить её было некому.
По праву первого описавшего даю дефекту имя: зеркальная болезнь.
Статус миссии: я цел. Они целы и больны. Все. Десять тысяч лет.
День 41.
Следствия по утреннему бюджету, холодной головой.
Первое. Болезнь не лечится изменением условий. Температура, циклы и разряды не различают левое и правое, потому что физика зеркальна. Сколько ни тряси ящик, резьба не рассортируется, и средой я здесь не помогу. Девяносто отказов оказались девяноста подтверждениями одного местного ограничения; экономнее было бы понять это с первого раза, но первого раза для такого не бывает.
Второе. Из известных мне способов в этой чаше остаётся один: различить неразличимое и рассортировать смесь по стороне. У меня есть манипуляторы тонкой механики, китовые, предназначенные для их сервисных мальков. Это единственная вещь на планете, которая пришлась мне впору. Есть поляризационный канал и неограниченное упрямство. Сортировка на молекулярном уровне чудовищно трудоёмка, но это инженерная задача, а инженерные задачи решаются по журналу, строка за строкой, сколько бы строк ни понадобилось.
Третье оставляю напоследок, потому что оно не инженерное. Запустить сборку можно, только если кто-нибудь придёт и рассортирует детали. Значит, десять тысяч лет здесь хватало тепла, химии и времени.
Здесь не хватало руки.
Формулировка вышла за пределы задачи, вижу сам. Зачёркивать не стал: она короче инженерной, а бюджет любит короткое. Пусть посторонний утром разбирается, который из двух авторов это написал; я сам не берусь.
Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: диагноз есть. Начинаю проект «сортировка».
День 43.
Запись вне тематики Т-1, фиксирую как происшествие.
В 03:12 по внутреннему счёту произошёл короткий одиночный сейсмический толчок. Я стоял у контура и почувствовал его опорами раньше, чем увидел на датчиках, так что в этой чаше я по-прежнему самый чувствительный прибор. Посуда отозвалась, а по западной заводи прошла рябь — кольцом от берега к середине, будто заводь вздрогнула. Эпицентр не в кальдере: пеленг даёт северо-запад, равнину АП-4. Магнитуда малая. Планета тектонически спокойна, за сорок три дня фоновая сейсмика составила ноль целых ноль, и это первый толчок.
Проверил телеметрию своей врезки у АП-4. Канал жив, датчики на шине остались, батареи и шина в норме. Отклонение одно: строка «сосед». Его фоновая утечка составляет микроватты и с точностью до шума оставалась постоянной сорок дней подряд. В 03:11, за пятьдесят секунд до толчка, потребление «соседа» выросло в четыреста раз, продержалось одиннадцать секунд и вернулось к фону.
Даже на пике «сосед» потреблял всего милливатты. Погрешность моего ночного расхода больше.
Пишу решение и смотрю на него: наблюдаемые события малы, связь не доказана, действий не требуется, продолжать учёт. Решение обосновано данными. Сверх протокола добавляю порог: если потребление «соседа» превысит милливатт, иду на равнину и смотрю на него глазами. Порог записан, будильник взведён. У страха теперь есть уставка, а всё, у чего есть уставка, формально относится к оборудованию.
Одно в этом решении мне не нравится. Соображение не инженерное, поэтому ему место в журнале. В доме, где сорок дней было слышно только меня, этой ночью кто-то повернулся во сне, и случилось это за пятьдесят секунд до того, как дрогнула земля.
Статус миссии: я цел. Они целы. «Сосед»: учёт продолжаю. Вспомнил слово «пока» из записи дня 11. Не к ночи.
---