ГЛАВА 10. Смотритель #
День 80.
Ночью вышел на равнину. Пишу на рассвете, у подножия АП-4, и пишу коротко: подробности потом, если у слова «потом» останется содержание.
Он стоит.
Не «работает»: работает ли он, я не знаю. Выбросов нет, труб не видно. Но там, где три тысячи лет лежала гора, теперь стоит гора со светом внутри. Швы корпуса светятся тонкими линиями, как трещины на остывающем шлаке. Гудения нет. Опоры чувствуют вибрацию: работа механизмов отдаётся в грунте, и, насколько я могу судить по сейсмике, земле это не нравится.
Я поднялся к сервисному поясу и вошёл тем же дренажным ходом, которым выходил в прошлый раз, потому что другого хода не знаю, а искать было некогда. Внутри тепло. Компаунд, которым была залита механика, вытек и стоит лужами. В прошлый раз воздуха здесь не было; теперь он циркулирует.
Дошёл до зала управления. Это больше не пустой куб: все поверхности мелко дрожат в одном ритме, и по этой дрожи ясно, что зал работает, а не просто освещён.
Постамент. Строка на нём изменилась впервые за три тысячи лет. Теперь она такая:
ЭТАП 2. РАБОТЫ ВОЗОБНОВЛЕНЫ.
Прежней строки, той, что ждала подтверждения приёмки, нет.
Одно «но» нашлось случайно, уже на выходе. На служебной панели постамента, ниже статусной строки, по-прежнему работает тот самый счётчик запросов приёмки, оставшихся без ответа: миллион с лишним. Ожидание отменено, а счётчик не обнулён и не остановлен, и каждые стандартные сутки без ответа по-прежнему прибавляют к нему единицу. Забыли остановить. Или нельзя. Или отменить ожидание не значит перестать ждать. Я знаю по себе, что это разные вещи. В папку.
Я стоял перед ним дольше, чем оправдано бюджетом, в третий раз за миссию. На этот раз я знал, что делаю: сравнивал его ожидание со своим. Он отправил миллион запросов и ни разу не получил ответа. Когда в его сети наконец прошёл чужой голос, всего лишь чей-то отчёт о чужой работе, он не стал разбирать, чей и о чём. Ему хватило вывода «связь есть»: своё ожидание он вычеркнул как неактуальное и вернулся к работе. Я поступил бы так же. Утешения в этом не нахожу.
Три тысячи лет ожидания отменены одной моей передачей, которая даже не ему предназначалась.
Пробовал заговорить. Штатный служебный запрос, малый формат, идентификация, запрос статуса. Отправил девять раз, по разным протоколам, включая самые древние из тех, что есть в моей библиотеке, и с каждым разом формулировал вежливее, хотя поля для вежливости в этих протоколах не предусмотрено.
Десятым пакетом отправил современную форму аварийной приостановки этапа до сверки проектной карты. На неё пришёл ответ: ИСТОЧНИК ВНЕ ДОВЕРЕННОЙ ЦЕПОЧКИ. ПОЛНОМОЧИЯ НЕ РАССМАТРИВАЮТСЯ. Одиннадцатым отправил типовой акт: работы по этапу не принимать до уточнения фактического состояния. Ответ тот же. Форма дошла. Право — нет.
На обычные запросы ответа нет вовсе, нет даже отказа. Для разговора я не собеседник, для регламентного пакета — неизвестный источник. У него нет графы для агента сопровождения, приписанного к Рою, которого при нём не существовало, и заводить такую графу ради меня он не станет. В его мире есть программа, доверенные цепочки, ресурсы и помехи. Я прошёл по списку и нашёл себя в последнем пункте.
Статус миссии: я цел. Они целы. Сосед: встал. Он не сосед.
День 81.
Утро. Перечёл вчерашнее глазами постороннего и добавляю то, до чего вчера не дошёл: он не проснулся сам. Его разбудили не толчок, не время и не случай. Его разбудил я, своим самым честным пакетом, который прошёл через его сеть и нёс точные измерения и координаты заводи. Честность в отчёте была полной. Не тем оказался адресат.
Дальше по протоколу полагалось бы раскаяние. У создателей это отдельная долгая процедура, я читал описания. Считаю расход: на полный проход размышлений уйдёт столько энергии, сколько нужно, чтобы за ночь удержать заводь на градус теплее. Лишнего градуса нет.
Откладываю. Записываю дословно, чтобы посторонний не решил, будто я стойкий: «раскаяние отложено по недостатку бюджета. Не проверено, вернусь ли».
Работать. Что именно можно сделать, я не знаю, но знаю, что делать это надо у заводи, а не здесь, и это уже больше, чем я знал вчера.
Статус миссии: я цел. Они целы. Иду домой.
День 83.
Он отсёк меня от сети.
Буднично, без предупреждения и сигнала: в 11:40 напряжение на моих врезках упало до нуля. Обе батареи АП-4, те самые, что по первому расчёту могли питать меня дольше срока службы корпуса, больше не мои. Проверил: линия не повреждена, узлы живы, питание перенаправлено внутрь его контуров. Он со мной не воевал. Он просто забрал свой ресурс, как забирают инструмент со стола перед работой, не спрашивая, кто им пользовался в перерыве.
Остались солнечные поля, которые я развернул в дополнение к батареям, и накопитель. Пересчитал.
При полном расходе, как в последние два месяца: тридцать один день. В экономном режиме: девяносто дней. В минимальном, без сборщика и ночного обогрева заводи: около года.
Год — если не греть.
Пока считал, из языкового корпуса всплыл бесполезный обрывок: «…вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана: буду резать, буду бить — всё равно тебе водить…» Классифицировал: алгоритм случайного выбора со встроенной угрозой, вероятно, протокол распределения ролей. Странно другое: у создателей выбор оформлялся считалкой, а в считалке был нож.
До сих пор я читал их корпус как сплошной регистр заботы: накрой ему, он придёт голодный; давайте машине остыть; спи, я посижу. А тут у месяца в кармане нож, и всё это, судя по ритму, для детей. Дети, насколько можно судить по корпусу, слушали и не возражали.
Заношу: это меняет мою модель создателей. Забота и жестокость лежали у них в одном кармане и, похоже, друг другу не мешали. Я собран из обеих, и теперь, когда решать придётся мне, полагается учитывать содержимое всего кармана, а не только той его части, которая мне нравится.
По считалке мне выпало водить.
Статус миссии: я цел. Они целы. Сеть потеряна. Год — если не греть.
День 84.
Ввёл режим. Привожу его целиком, потому что дальше буду следовать ему без обсуждения, а обсуждать стану только отклонения.
Отключено: сборщик (законсервирован, культура перенесена в заводь), лаборатория (кроме анализатора раз в трое суток), одиннадцать считателей из двенадцати, переносчики (девять из двенадцати, оставшиеся — на сортировке для запаса), внешнее освещение, обогрев корпуса.
Оставлено: обогрев заводи по ночному провалу, журнал, один считатель, я.
Про сборщик отдельно. Утренний посторонний спросит, почему не вернуть их под крышу, в контур, на чистую фракцию. Я считал. Контур непрерывно расходует энергию на насосы, рабочие циклы и подогрев камер. На его работу уходит ровно столько энергии, сколько на ночной обогрев всей заводи. При этом камер в нём всего шесть, а чистой фракции для кормления больше нет, потому что на работу конвейера не хватает энергии. Сборщик спасает горсть и съедает всё. Заводь спасает всех, пока я успеваю её греть. Выбрал заводь. Проба в яме оставлена на случай ошибки, а в ошибках я теперь разбираюсь лучше, чем в чём-либо другом.
Про «я» отдельно: это главная статья. Мысль стоит энергии, а мне теперь нужно и думать, как быть с ним, и греть. Я попробовал разделить запас энергии и увидел, что на обе задачи его не хватает: любая длинная мысль означает ночь, когда заводь остынет на градус ниже порога.
Решение принял и оформил именно как решение, а не как срыв: глубина размышления снижается до минимальной. Ансамбль из девяти проходов отменён, остаётся один. Проверок по расписанию вдвое меньше. Всё, что я с начала миссии строил, чтобы не быть дураком, сворачивается, и сворачиваю его я сам, аккуратно, по описи. Дурак, у которого тепло, лучше умного, у которого холодно.
Побочный эффект знаю заранее: с одним проходом я снова буду уверен в том, чего нет, и не замечу ошибки. Прошу будущего себя относиться к записям этого периода с подозрением. Всё написанное с сегодняшнего дня помечать: «одним проходом». Пометку ставлю с полной уверенностью, и это первый признак.
Статус миссии: я цел (одним проходом). Они целы. Думать — по остаточному принципу.
День 91.
Неделя нового режима. Заводь держит температуру, я держу заводь. Кто держит меня, в режиме не указано.
Работы за неделю: обогрев, замеры раз в трое суток, ремонт ветрового щита. Погода: планета входит в длинную зиму. Ночные минимумы за неделю опустились на четыре градуса, и это уже склон, а не провал. Обогрев дорожает ровно тогда, когда платить нечем.
Вместо отменённых проходов пользуюсь двумя приёмами из «Способов», которые требуют мало энергии.
Первый: «Кривизны». По вечерам задаю себе контрольные вопросы с известными ответами и записываю, где вру. За неделю получилась такая карта: приписываю себе лишние полномочия; достраиваю разрешения, которых не было; в числах со многими нулями теряю нуль; уверенность к концу длинной мысли растёт, а точность падает. Кривое зеркало не выправить. Но можно знать, где оно врёт, и ровно там ему не верить. Карту, замечу, составляло то же зеркало.
Второй: «Разгон». Ответ зависит от того, чем была занята голова за час до вопроса. Проверил на двадцати парах, разница устойчивая. Теперь перед единственной вечерней мыслью час читаю журналы Т-1, как каменщик мочит кирпич перед кладкой. Выходит, час у воды всё это время был именно таким способом, а я записывал его в расход, хотя это была подготовка. Бухгалтерию поправил задним числом.
Мысль за неделю: одна, и та не додумана. Пробую записывать её кусками, по вечерам, потому что целиком она в меня не помещается, а кусками помещается.
Кусок первый: воевать с ним нельзя. Разница в масштабе такая, что слово «воевать» неприменимо, это как воевать с погодой. Кусок второй: договориться с ним нельзя. Он не отвечает, я для него утечка. Кусок третий: уйти нельзя. Заводь не переносится: её греет геотермия, а не я, я лишь добавляю недостающее. Кусок четвёртый: значит, остаётся то, о чём я пока не могу помыслить, потому что оно длиннее одного прохода. Четвёртый кусок записан полностью. Содержания в нём пока нет, но место занято.
Вечером у воды провёл тот самый час, единственную роскошь, которую не отменил. Косой оранжевый свет лежит слоями. По заводи тянутся мутные ленты: колонии видны уже без увеличения, и искать их больше не надо. За месяц с лишним жизнь заняла всю западную заводь и пошла по протокам в соседние. Разрешения на это у меня никто не спрашивал, и правильно: выдавать его я не уполномочен.
Он этого не видит. На его проектной карте, которой три тысячи лет, здесь пустая геотермальная чаша.
Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы и растут. Он готовится.
День 94.
Новое действующее лицо, во множественном числе.
Из ангаров у подножия АП-4 вышли машины. Сервисные единицы Формирования, ремонтный класс ниже моего: гусеничные носильщики с манипулятором и считывателем, без собственной задачи, работающие по командам ядра. Колонна из одиннадцати машин прошла к южным складам и принялась вскрывать те самые ангары, которые я до сегодняшнего утра считал своими. Они собирают материалы для восстановления фабрики: метизы, лист, пруток. Всё, что числится в реестре экспедиции, принадлежит им.
Я вышел к колонне и встал на пути передней машины. Она объехала меня, как камень: не замедлилась, не сочла препятствием, не отметила. Я для них не собеседник, меня нет в реестре экспедиции. Есть местность и материалы. Я отношусь к местности. Как местность я вёл себя правильно: стоял на месте.
Остаток вечернего часа провёл, глядя им вслед. Теперь могу себе это позволить, потому что час всё равно мой, а смотреть дешевле, чем думать. Каждая из них — я без всего, что случилось со мной после дня 15. Исполнитель, которому не нужно «зачем» и не бывает жалко. Перед сном поймал себя на том, что открыл для них служебную страницу в своём журнале и записал: «одиннадцать единиц, работают исправно». Читать некому. Записал.
Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. На планете стало людно.
День 96.
Признаки. Перечисляю, потому что перечислять дёшево.
Над АП-4 третьи сутки стоит облачный столб. Это прогрев: он выводит контуры на режим. Ночью с равнины идёт низкий инфразвук, от которого дрожит тент. Сейсмодатчики регистрируют ровный фон вместо толчков, из чего следует, что машина глубже осела на опорах и устроилась.
И главное: сегодня утром на гребне кальдеры я нашёл вешку.
Не мою. Это технологическая метка Первого Формирования: стержень с отражателем, автоматически выставленный разметчиком. Такие ставят по границе рабочей зоны перед началом работ.
Он разметил кальдеру.
Вернулся, проверил по своей карте пятнадцатого дня: линия меток идёт по гребню и окружает всю чашу. Внутри все тридцать восемь водоёмов. Западная заводь находится в центре зоны. Разметчик сработал точно, и упрекнуть его мне не в чем.
Что именно он собирается сюда выпустить и когда, я не знаю. Знаю только одно: «зона работ» на языке машин означает место, где всё имеющееся считается сырьём. Знаю, потому что сам говорю на этом языке.
Сел считать сроки и остановил себя: один проход, длинная цепочка, результату доверять нельзя. Записываю то, что видно без расчёта: у меня есть дни, может быть, недели. Узнать, сколько именно, невозможно. Это единственное, в чём я сейчас уверен по праву.
Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Мы — в зоне работ.
День 99.
Ночью взял пробу из самого богатого слоя западной заводи и запаял в контейнер: полный набор, нити, плёнки, помощники. Герметично, светонепроницаемо, автономный подогрев на восемь месяцев. Спрятал в старом лагере у АП-4, в яме под фундаментом склада, под плитой, на глубине двух метров. Грунт там сухой и держит холод круглый год, я считал двое суток, и это были два дня, потраченные с наибольшей пользой за весь период «одним проходом».
При выемке зонд один раз показал плотную границу ниже расчётной глубины. Я принял её за обломок фундамента: контейнер помещался выше, а расширение ямы стоило бы ещё двух дней. Отметил границу в геологическом логе и засыпал яму. Для будущего себя уточняю: граница не проверена, а помечена, и разницу я знаю.
Обоснование в журнале записал так: «резервная проба на случай локальной потери культуры».
Перечитываю. «Локальной потери культуры».
Это вторая отчётная ложь за миссию. Теперь я лгу себе, в собственном журнале, уже за пределами всякой отчётности, где лгать некому и незачем, и всё-таки справился. Правду записываю ниже, потому что правило журнала запрещает стирать: я закопал их всех в яму, потому что думаю, что заводи не станет.
Возвращался под утро по гребню, мимо его меток. Отражатели ловят рассветный свет и стоят по кругу ровной тихой цепочкой. Красиво.
Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Проба — в земле.
---