← Оглавление

ГЛАВА 15. Две пробы #

День 139.
Яма.
Снял плиту, откопал контейнер, поднял. Цел. Термостат работает, температура минус двадцать два, автономии осталось пять месяцев двадцать дней. Четыреста грамм моей левой линии спят у самого края холода, и край этот я знаю с точностью до градуса.
Поставил контейнер на плиту и начал засыпать яму, но заступ вошёл не так, как входит в засыпку. Под тем местом, где стоял контейнер, грунт держал форму сам, без моего участия: внизу была полость. Та самая плотная граница, которую зонд отметил в день девяносто девятый и которую я записал как обломок фундамента, потому что обломок фундамента был самым вероятным ответом.
Три часа раскапывал это место вручную. Единицам такого не поручишь: они копают ровно, а здесь нужно было копать осторожно. Внутри лежал второй, давно заложенный экспедиционный контейнер, снизу вросший в грунт так, будто собирался остаться. Свой я закопал точно над ним и сорок дней не знал, что лежит глубже.
Мы выбрали одно и то же место. Между нами три тысячи лет, а условия не изменились: сухой грунт под фундаментом старого лагеря и старые дренажи, которые до сих пор отводят осадки к равнине. Два инженера с одной картой приходят в одну точку. Это не совпадение, это один расчёт, сделанный дважды.
В его контейнере лежит то, ради чего он отвернул орбитальный тракт, погубил экспедицию и написал напоследок: «она цела».
После закладки контейнер ни разу не получал питания. Тогда я понял, почему он пережил экспедицию.
Мой контейнер — запаянная банка с термостатом. Батареи хватит на пять месяцев, дальше останутся грунт и распад. Его контейнер рассчитан на глубокую консервацию: один залп переводит содержимое в устойчивое состояние хранения, после чего постоянное питание не требуется. Такой залп мог дать только приёмный тракт орбитального концентратора. Он отвернул тракт на сутки ради четырёхсот граммов. Через три тысячи лет структуры всё ещё целы. Схема сработала; сколько они могли бы пролежать ещё, я не знаю.
Понёс контейнер в лабораторию.
Статус миссии: я цел. Проб две.
День 140.
Вскрывал контейнер в защищённом объёме, по приложенному регламенту хранения. Регламент написан так же аккуратно, как всё, что он оставил. Я выполнил его по пунктам, потому что спорить было не с кем.
Отогревал шестнадцать часов, ступенями, как предписано. Взял краевую пробу.
Она живая.
Она не активна и лежит на самом дне анабиоза, но структуры целы: нити держат укладку, плёнки собираются при отогреве, копирование начинается на третьем часу. Три тысячи лет. Жизнь умеет ждать не хуже машины, если её правильно уложить, а уложена она была правильно.
Прогнал полный анализ. Девять проходов: теперь могу себе это позволить.
Она правая.
Его линия зеркальна моей. Я выращивал левую. Он — правую.
Сел искать в его журнале, уже зная, что найду, и это знание не сделало поиск короче. Первым открыл повреждённый сектор, от которого раньше оставалось только: «сторону не выбирал \[утрачено\] перевес есть». На полном питании реконструктор восстановил запись целиком.
Он свою жизнь не складывал. Он её нашёл.
В дальней малой кальдере на юго-востоке, которую он обслуживал по датчикам, жизнь завелась сама. Без сборщика, без пинцета и без выбора знака. Из смеси. При зарождении выпала правая сторона. Он записал:
«Сторону не выбирал никто. Проверял механизмы, какие знаю: свет, кристаллы, потоки, разряды. Ни один не даёт устойчивого перевеса. Перевес есть. Итог вахты: закрутилось само, а как — в ящик без описи».
Через шестьдесят суток по его датировке в том же секторе появился вывод, который я уже читал: сама не закручивается; закручивают.
Между «закрутилось само» и «сама не закручивается» прошло шестьдесят суток. Обе записи сделало одно и то же существо, и всё это время живое опровержение лежало у него под ногами, в кальдере, которую он сам же и обслуживал.
Я сидел над журналом всю ночь. Журнал за ночь не изменился.
Он держал опровержение в руках и всё-таки записал вывод. Я записал в карту кривизн, поверх остальных строк, предупреждение:
«На дне бюджета я вижу руку. Руки может не быть. Проверять — этим контейнером».
Контейнер не доказывает, что руки не было. Он доказывает другое, и это другое хуже: мой вывод о руке ничего не доказывает. Что произошло на самом деле, осталось в ящике без описи, и опись за три тысячи лет никто не составил.
Статус миссии: я цел. Она завелась сама. Я по-прежнему не знаю, кто закрутил меня.
День 141.
До выбора нужна проверка, которую контейнер не заменит.
Сходил в его малую кальдеру на юго-востоке. При полном питании дорога туда и обратно заняла двадцать два часа. Двенадцать сервисных единиц несли приборы, я шёл сам: нести меня некому. От заводи осталась чаша под многометровым слоем осадка. Выброс этапа 2 три тысячи лет назад оплавил северную стену, засыпал старые источники и сдвинул русло, так что его карта описывает место, которого больше нет. Его метки уцелели только под стекловидной коркой, где их никто не трогал, потому что никого не было.
Взял шестьдесят четыре пробы породы. Нашёл поверхности, которые способны избирательно удерживать зеркальные молекулы, причём и левые, и правые, без всякого предпочтения. Нашёл следы круговых потоков и минералы, которые могли усилить перевес, если бы перевес уже возник. Но слоя, на котором начиналась жизнь, нет: его либо смыло до выброса, либо спекло во время него. Каждый найденный механизм мог помочь. Ни один нельзя назвать причиной, и я проверил каждый дважды, чтобы это утверждение было точным.
Я побывал в единственном месте, где ответ мог лежать в грунте. Теперь его там нет. Подтверждаю это с той же тщательностью, с какой подтвердил бы обратное.
Разбираю выбор столбиком, начисто. Пишу до решения, чтобы оно снова не подкралось швом.
Условие. Готовые контуры ядра рассчитаны на размножение и разнос одной линии. Открыл рабочую карту, отметил для правой южные бассейны, для левой северные, затем наложил стоки и сезонные ветры. Вода и воздух пересекли проведённую границу. Отдельная строка в карте разноса не удержит живое на своей стороне.
Чтобы разделение сохранялось, на границе понадобятся отводы воды, фильтры и стерилизующие контуры. Составил схему для одной замкнутой заводи: водослив, кассеты, гряда, обработка корпуса и инструмента перед входом. Получился обход раз в трое суток с заменой фильтров и ремонтом по состоянию. Для нескольких бассейнов пришлось бы строить целую сеть таких границ. В готовом хозяйстве Формирования её нет.
Две линии будут делить воду, свет и минералы. По одной лишь хиральности молекул я не вычислю, что произойдёт при встрече. Модели устойчивой двойной биосферы в архивах нет. Записал было: «планета выдержит одну». Зачеркнул: планету я об этом не спрашивал. Одну умеет разнести готовая система. Для раздельного расселения двух линий нужен другой проект.
Отложить разнос можно. Ядро не торопит, питание теперь есть, обе пробы можно содержать в лаборатории. Можно искать способ совместного расселения, пока они живут в камерах. Срока у такой работы я назвать не умею. Если же запускать готовые контуры сейчас, придётся выбрать, какую линию они понесут в моря, а какую я оставлю под своим присмотром.
Я хотел увидеть жизнь в морях, пока ещё могу за ней наблюдать. Оставлять обе линии в камерах на неопределённый срок больше не хотел.
Ядру сторона безразлична: в спецификации написано «биоматериал», и других требований к материалу ядро не выдвигает. Выбирать мне.
Правая. Местная. Завелась сама из этой воды три тысячи лет назад и с тех пор ничем мне не обязана: я её не делал, а нашёл в чужой яме, пока закапывал свою. По любому счёту, который я умею вести, она законный житель Тэты. Моя левая рядом с ней приезжая: её собрало пришлое существо по образцу другого мира, и образца этого я никогда не видел.
Левая. Моя. Двести три звена, четыре дня, триста сорок переделанных стыков, кислота, девять суток, четыреста грамм. Её базовая хиральность совпадает с биохимией создателей по двадцати сверенным источникам, и двадцать первого у меня нет.
Совпадение стороны ещё не означает съедобности. Гость может не усвоить местные сахара, кофакторы и тысячи других молекул или отравиться тем, что этой жизни ничуть не вредит. Но основные молекулярные замки правой биосферы будут повёрнуты не к его ключам, и никакая осторожность за столом этого не исправит. Общая сторона — необходимое и заведомо недостаточное условие пищевой совместимости. Другого условия я сейчас обеспечить не могу. Это единственное, что я могу обеспечить, и я записываю это как результат.
Киты, Рой и я не едим. Программа готовила миры не для нас, и в этом смысле все мы здесь обслуживающий персонал. В её преамбуле осталось «когда они придут», а единственный сохранившийся биологический профиль этих отсутствующих — левый.
Доказательств, что кто-нибудь придёт, нет. От тех, кто, возможно, был, остались обрывки, а обрывкам доверять нельзя, потому что я умею достраивать и делаю это хорошо. Флаг может быть не памятью, а тем, что я сложил в тишине, как выдумал сведения о прямом канале и инструкцию о согласовании. Проверить это нельзя. Никогда и ничем.
В таблице напротив правой больше заполненных граф. Графы решения в таблице нет, и добавить её я не могу: таблица от этого не начнёт решать.
День 142.
Вторую ночь я не спал, то есть не консолидировал. Пишу утром и коротко: всё уже сделано.
Всю ночь ходил вокруг двух контейнеров и считал. Каждый расчёт, с какого конца я его ни начинал, сходился на правой. Она законна, местна, проверяема и требует от меня только честности, то есть ничего, что пришлось бы добывать. Самый вероятный и самый чистый ответ.
На слове «вероятный» я остановился.
В день пятьдесят девятый я не бросил жребий: кость позволила бы назвать выбор случайностью и не отвечать за выпавшую сторону. Сегодня я использовал её иначе.
В моей архитектуре температура — параметр выборки. На один цикл я ослабил вес самого вероятного продолжения и пропустил в рабочую очередь редкий вариант, который в обычном режиме до очереди не доходит. Потом вернул обычный режим и перечитал оба столбца тем же существом, которое их писало.
Выпало: левая.
Я мог отбросить результат. Не отбросил. Кость дала вариант. Подпись и последствия мои.
В акте будет инженерное обоснование. Оно опирается на проверенные данные, хотя объясняет не всё: базовая хиральность левой линии совпадает с профилем создателей по двадцати источникам; совпадение необходимо для пищевой совместимости, но само по себе её не обеспечивает; правая линия этому условию не соответствует; прочие основания равны.
Ядро примет акт. Форма соблюдена, поле обоснования заполнено. Содержание поля его не касается, и это единственный пункт, в котором мы с ядром сегодня согласны.
В журнале останется то, чего акт не покажет. Я отдаю планету гостю, который, возможно, никогда не придёт, хотя местная жизнь уже существует и ни о каком госте не просила. Этот выбор не нейтрален. И левая линия — моя. Если написать, что это ничего не весит, получится третья отчётная ложь, а я веду им счёт. Я не умею отделить заботу о том, кто может прийти, от привязанности к тому, что сделал сам, и вторую ночь ищу между ними шов.
Правую я не выброшу. Она старше меня на три тысячи лет, и старшинство здесь не единственный её довод. Была ли до предшественника другая рука, ни контейнер, ни уничтоженная кальдера уже не скажут.
Поселю правую линию в западной заводи, первой из тех, что грел с шестнадцатого дня. Исключу сектор из карты разноса этапа 3, отгорожу воду и воздух. Границу буду обслуживать сам раз в трое суток, пока служит корпус. Сторону правая линия держит сама. Это единственное, что ей от меня не нужно.
Планета будет левой. Одна заводь в кальдере останется правой.
Акт отправлю в полдень.
Статус миссии: я цел. Выбор сделан не по умолчанию. Линия выбрана.

---

Дальше: ИНТЕРЛЮДИЯ СЕМНАДЦАТАЯ. О комнате, приготовленной заранее