# Большие люди (Big Men)

## Как диктаторы грабили, убивали и меняли Африку

Игорь Зыгин

*Новая рабочая редакция*

## Глава 1. Уганда. Иди Амин — «Последний король Шотландии»


Иди Амина внесли на дипломатический приём в кресле. Несли его четверо британских предпринимателей, живших в Уганде. Шёл 1975 год, Кампала принимала саммит Организации африканского единства. Фотограф Мохамед Амин снял процессию 1 августа, и кадр разошёлся по мировой печати.

Объяснение было предложено тут же и в шутливой форме: журнал Time передавал его как перевёрнутое «бремя белого человека». Шутка адресовалась сразу нескольким аудиториям. В зале сидели главы африканских государств, ещё недавно управлявшихся из Лондона, Парижа и Брюсселя. За пределами зала были бывшая метрополия, телеграфные агентства и редакции, которые не могли пройти мимо такого кадра.

К тому времени у Амина уже накопилась коллекция самоназваний. Он произвёл себя в фельдмаршалы и объявил завоевателем Британской империи, отправлял иностранным лидерам телеграммы с советами и предложениями посредничества. К этому ряду примыкает и прозвище, под которым он вошёл в мировую культуру, — «последний король Шотландии». Происхождение формулы передают по-разному, и утверждать, что она входила в его официальный титул, оснований нет; несомненно другое: он охотно поддерживал вокруг себя такую репутацию.

Всё это было смешно и работало именно потому, что было смешно. Комизм приносил внимание, которое иначе пришлось бы покупать, и переводил разговор об Уганде в жанр анекдота. Газеты разбирали мундиры, титулы и остроты; в это же время в Кампале действовали учреждения, занятые похищениями и убийствами, а высланная тремя годами ранее азиатская община уже не существовала как часть страны. Одно заслоняло другое почти без усилий со стороны президента.

К моменту того приёма Уганда прожила под его властью четыре с половиной года. Ещё через четыре он бежал из страны, и на этом восемь лет закончились. Их принято вспоминать как приступ безумия, случившийся с целым государством. Объяснение соблазнительное и почти ничего не объясняющее.

Мешает и то, что твёрдых сведений об Амине меньше, чем кажется. Неизвестен даже год его рождения: справки колониальной администрации расходятся между собой, да и сам он говорил по-разному. Оценки числа погибших за годы его правления различаются в несколько раз. Остаётся спорным, был ли переворот 1971 года его собственным решением или частью чужого замысла. Часть этих пробелов объясняется бедностью архива, часть появилась позже: режим сам уничтожал следы, увозил людей без протокола и хоронил без имени.

Тем не менее общий ход событий восстанавливается неплохо, и он мало похож на историю случайного чудовища. Амин поднялся по ступеням, построенным до него: колониальная армия, набранная по этническому признаку; независимая республика, где конституцию отменили силой ещё до его прихода; политика, в которой спор о власти всё чаще решался тем, кто командует казармами. Он довёл эту конструкцию до предела, раздав государство своим сторонникам как награду, и удерживался ровно столько, сколько мог платить.

### Разделение труда в протекторате

Британский протекторат Уганда оформился в 1894 году и с самого начала был устроен неравномерно. На юге, вокруг северного берега озера Виктория, находилась Буганда — крупное королевство со своей знатью, собранием лукико и монархом, кабакой. С ней колониальная администрация заключила соглашение и через её иерархию управляла значительной частью страны. Бугандийские чиновники ездили наводить порядок в соседние области, местная верхушка получала землю и должности, миссионерские школы давали детям знати образование, которого больше нигде не было.

Экономика тоже росла в основном на юге. Хлопок и кофе, железная дорога, конторы, банки, суды и типографии сосредоточились в полосе от Кампалы до Джинджи. Северные и северо-западные районы оставались поставщиками рабочих рук. Оттуда шли сезонные работники на плантации, и оттуда же брали солдат.

Королевские африканские стрелки, колониальное соединение британской армии, набирались по представлениям того времени о «воинственных народах». Считалось, что одни африканцы годятся в клерки, другие — в солдаты, и эти представления удобно совпадали с географией: в армию охотнее брали людей с севера, из Ачоли, Ланго, Западного Нила, то есть из областей, где не было ни собственной бюрократии, ни школ, ни капитала. Британские офицеры получали рекрутов, которым нечего было терять и которые не имели связей в тех местах, куда их отправляли служить.

Стоит уточнить, что за войско это было. Королевские африканские стрелки не принадлежали ни одной колонии в отдельности: батальоны, набранные в Уганде, служили и воевали там, где это требовалось империи, от Сомали до Бирмы. Солдат такой армии не имел отношения к населению, которое усмирял, и не отвечал перед ним. Именно эта школа дала независимой Уганде большинство её первых военных, а вместе с ними и привычные способы обращения с гражданскими.

К независимости страна подошла с двумя географиями власти, наложенными друг на друга. Административный и хозяйственный центр находился на юге; вооружённая сила происходила с севера. Добавьте к этому спор о «потерянных округах», которые британцы в конце XIX века передали Буганде, хотя их жители сохраняли связь с королевством Буньоро, и вы получите набор обид, разложенных по областям заранее.

Независимость 1962 года ничего из этого не разобрала. Конституция признала за Бугандой особое положение, ещё три королевства получили ограниченную автономию. Для бугандийских политиков новая Уганда была договором между центром и историческими землями. Для их противников такая конструкция выглядела колониальным наследством, которое мешает построить единое государство. Обе стороны употребляли слово «единство» и подразумевали под ним противоположные вещи.

### Солдат, чья биография росла вместе с чинами

Достоверная часть биографии Амина начинается в 1946 году, когда он поступил в Королевские африканские стрелки. Служить начинал на низшей должности, которую обычно описывают как работу помощника повара, затем перешёл в строевые части. Он был крупным, физически сильным человеком, несколько лет держал титул чемпиона Уганды по боксу и хорошо смотрелся в глазах британских офицеров: исполнителен, вынослив, умеет держать людей в подчинении.

В начале пятидесятых он оказался в Кении, где британские власти подавляли восстание Мау-Мау. Документы подтверждают его службу и продвижение по армейской лестнице; конкретные истории о его личном участии в расправах подтверждаются далеко не все. Сама кампания велась методами, о которых спорят до сих пор: массовые задержания, лагеря, коллективные наказания деревень. Для солдата колониальной армии это была рутина, а не исключение. Она приучала к простой мысли: власть не отчитывается перед населением, а насилие относится к области администрирования.

Здесь стоит остановиться на том, как вообще устроены сведения об Амине. Он сам охотно поддерживал легенды о своей военной молодости. Ему приписывали участие во Второй мировой войне и в походах, где он, судя по сохранившимся записям, быть не мог. Британские справки о нём расходились в датах и деталях. Позже к этому добавились рассказы дипломатов, журналистов и мемуаристов, каждый со своей выгодой. Чем выше он поднимался, тем длиннее становилось его прошлое, и отделить биографию солдата от репутации, которую строили вокруг него разные люди, с годами становилось всё труднее. Это касается и знаменитых слухов о людоедстве: доказательств им нет, а вот пользы от них было немало, потому что человека с такой репутацией опасаются заранее.

В последние годы колониального правления африканцев начали производить в офицеры, и Амин оказался среди первых угандийцев, получивших офицерский чин. Дальше сработала простая арифметика: молодому государству понадобились собственные командиры, а опытных африканских офицеров почти не было. Тот, кто при британцах поднимался медленно и упирался в расовый потолок, после их ухода прошёл оставшиеся ступени за несколько лет и к середине шестидесятых командовал армией.

### Как в Уганде отменили правила

Первое правительство независимой страны возглавил Милтон Оботе, лидер Народного конгресса Уганды. Чтобы получить большинство, он заключил союз с бугандийскими монархистами; кабака Мутеса II стал сначала церемониальным главой государства, затем президентом республики. Союз был сделкой между людьми, которые не доверяли друг другу и не скрывали этого.

Он продержался недолго. Референдум 1964 года вернул часть «потерянных округов» Буньоро и разозлил бугандийскую знать. Внутри правящей партии шла борьба фракций. В 1966 году в парламенте прозвучали обвинения в контрабанде золота и слоновой кости из соседнего Конго, где шла гражданская война и где угандийские военные оказались вовлечены в поставки оружия; в этих обвинениях называли имена и Оботе, и Амина. Расследование могло стоить премьер-министру должности.

Оботе выбрал другой путь. Он арестовал пятерых министров, приостановил действие конституции, взял всю власть себе, а когда Буганда потребовала вывести правительство со своей территории, отдал армии приказ занять дворец кабаки в Менго. Штурм в мае 1966 года провели войска под командованием Амина. Защитники дворца сопротивлялись, оценки числа погибших расходятся, чаще всего называют больше сотни человек. Мутеса II бежал и умер в лондонском изгнании в 1969 году. Через год после штурма новая конституция упразднила королевства и окончательно сосредоточила власть в руках президента.

Оботе выиграл этот раунд и вместе с ним потерял то, чего сам, вероятно, не считал ценным. Он показал, что конституцию можно приостановить, автономию отменить, а спор о полномочиях закрыть артиллерией. После этого в стране остались президент, отдающий приказы, и генерал, обеспечивающий их исполнение. Никаких других обязательных правил не осталось.

Дальше два человека, связанные общим делом, начали страховаться друг от друга. Оботе продвигал офицеров из ланго и ачоли, из тех областей, откуда происходил сам. Амин собирал вокруг себя военных из Западного Нила и Судана, людей, обязанных лично ему. Армия росла, но переставала быть единой иерархией: она превращалась в набор вооружённых сетей, соединённых личными отношениями. Политический конфликт постепенно переехал в казармы.

К концу 1970 года Оботе попытался ограничить командующего: реорганизовал управление войсками и потребовал объяснений по поводу армейских денег, судьба которых была неясна. В январе 1971 года президент улетел на встречу глав правительств Содружества в Сингапур, где собирался выступать против продажи британского оружия ЮАР. В Кампале оставались люди, которым поручалось решить вопрос с генералом.

### Двадцать пятое января

В ночь на 25 января 1971 года в Кампале и Джиндже началась стрельба. Войска, верные Амину, заняли радиостанцию, почту, аэропорт Энтеббе и правительственные здания. Днём радио сообщило, что власть перешла к армии и военно-воздушным силам во главе с генералом.

Обращение к народу содержало длинный список претензий к свергнутому президенту: коррупция, рост цен, покровительство своим, политические заключённые, отсутствие обещанных выборов. Список был составлен так, чтобы каждый нашёл в нём свою обиду. Часть обвинений была справедливой, и почти ни одно из вытекающих обещаний военные выполнять не собирались.

Как именно готовился переворот, остаётся предметом спора. Существует версия о заранее спланированной операции с иностранным участием: и у Британии, и у Израиля были причины опасаться Оботе, который двигался влево, национализировал часть иностранной собственности и мешал британской политике в Южной Африке, а израильские военные советники работали в угандийской армии вплотную. Наличие интереса, впрочем, ещё не доказывает организацию. Американские аналитики, оценивавшие события по горячим следам, видели в захвате власти поспешную защитную реакцию Амина на попытку его отстранить.

Есть и третий пласт — рассказы ветеранов, записанные спустя десятилетия. В них переворот выглядит цепью случайностей: капрал зашёл в солдатский клуб, увидел закрытое совещание, заподозрил неладное, кто-то передал предупреждение, кто-то вскрыл арсенал. Эти истории живописны, кинематографичны и не подтверждаются документами; относиться к ним стоит как к позднему солдатскому фольклору, в котором может быть и правда.

Успех переворота объясняется без тайного режиссёра. Президент находился за границей, войска в столице подчинялись Амину, а значительная часть жителей Буганды считала падение Оботе справедливым возмездием за 1966 год. Сопротивление было недолгим. Оботе не сумел вернуться и получил убежище в Танзании, где его принял Джулиус Ньерере, никогда не признавший новую власть в Кампале.

Двадцатого февраля 1971 года официальная «Uganda Gazette» опубликовала декларацию от имени вооружённых сил. В ней говорилось, что стране нужно навести порядок в делах, поправить экономику и приучить граждан думать об Уганде как о едином целом, а потому военное правительство останется у власти по меньшей мере пять лет. Прошло меньше месяца с переворота, одной из причин которого назывались отложенные выборы.

### Государство личной верности

Первые недели не походили на начало катастрофы. В Кампале радовались падению Оботе. Амин выпустил часть политических заключённых, обещал вернуть страну к гражданскому правлению и разрешил привезти из Лондона тело Мутесы II для погребения на родине. Для баганда этот жест значил многое: генерал, командовавший штурмом дворца, теперь представлял себя человеком, который исправляет тогдашнее унижение.

Он умел разговаривать с людьми. Оботе воспринимали как политика партийных комбинаций и длинных идеологических программ; Амин появлялся перед солдатами и толпой, шутил, импровизировал, обещал сделать всё немедленно. Отсутствие образования работало на него, превращаясь в доказательство близости к обычному человеку. Он был порождением той же политической системы, но успешно играл роль пришедшего со стороны.

Праздник кончился быстро. Уже весной начались убийства военных, которых считали сторонниками свергнутого президента, прежде всего ланго и ачоли. Часть расправ шла по приказу, часть выросла из старых счётов внутри самой армии. Одновременно Амин создал силовые структуры, подчинённые лично ему: Государственное исследовательское бюро и Подразделение общественной безопасности. Названия звучали как обозначения статистических контор. Занимались эти учреждения похищениями, допросами и убийствами.

Дальше стёрлась граница между политическим преследованием и частным насилием. Обвинение не требовалось, суд тем более. Достаточно было назвать человека врагом государства, чтобы отобрать у него магазин, устранить конкурента по службе или свести давнюю ссору. Террор в Уганде держался не на одной воле президента, а на множестве исполнителей, получивших право действовать от его имени почти без риска.

Для жителей страны такая власть была прежде всего непредсказуемой. Она не требовала участия в шествиях и не предлагала внятной идеологии. От людей ждали другого: не спрашивать о пропавших, не обсуждать поведение солдат, вовремя замечать перемену в положении начальника. Вчерашний приближённый мог исчезнуть сегодня. Страх возникал не столько от количества убийств, сколько от невозможности понять, какое поведение считается безопасным.

Сам Амин непрерывно тасовал окружение: внезапные повышения, переводы, аресты. Это защищало его от заговора и одновременно разрушало армию как профессиональную организацию. Командир понимал, что должность досталась ему по личному расположению; подчинённый видел, что преданность и жестокость заменяют опыт.

Среди погибших были министры, судьи, преподаватели, студенты, священники. В 1972 году убили Бенедикто Кивануку, бывшего премьер-министра и председателя Верховного суда. В 1977 году погиб англиканский архиепископ Джанани Лувум, публично выступивший против произвола силовых структур; официальное объяснение свело его смерть к автомобильной аварии, и мало кто в это поверил.

Общее число жертв режима не установлено. Разные исследования называют от ста тысяч до полумиллиона погибших и пропавших без вести. Такой разброс говорит не только о трудности подсчёта. Учреждение, которое обязано регистрировать смерть и расследовать убийство, само организовывало исчезновения; многие семьи не получили ни тела, ни бумаги, ни ответа.

### Девяносто дней

Четвёртого августа 1972 года Амин объявил, что азиаты, не имеющие угандийского гражданства, должны покинуть страну в течение девяноста дней. Затем распоряжения менялись и расширялись, задевая и тех, кто считал себя гражданином Уганды: люди обнаруживали, что их документы не признают, заявления о гражданстве отклоняют, а дом и лавка уже обещаны новым владельцам.

Азиатское население складывалось в Уганде всю колониальную эпоху. Среди этих семей были потомки рабочих, строивших железную дорогу, торговцы, ремесленники, врачи, чиновники, владельцы фабрик. Они занимали заметное место в торговле и промышленности и находились в колониальной иерархии между европейской администрацией и африканским большинством. Неравенство было настоящим и после независимости никуда не делось. Амин превратил накопленное раздражение в государственную кампанию против целой общины.

В стране тогда жили примерно семьдесят пять тысяч человек азиатского происхождения; уехало подавляющее большинство. Около двадцати семи тысяч приняла Великобритания, более шести тысяч — Канада, остальные оказались в Индии, соседних африканских странах, Европе и Северной Америке. Разрешалось взять небольшую часть вещей и немного денег. Предприятия, дома и счета переходили государству без компенсации.

Девяносто дней превратились в очередь за бумагами. Требовалось доказать гражданство правительству, которое могло не признать собственный же паспорт, получить разрешение на выезд и найти страну, готовую принять семью. Британские документы того времени показывают растерянность в Лондоне: министры спорили об обязательствах перед владельцами британских паспортов и уговаривали другие государства разделить нагрузку. В Уганде эти дипломатические споры означали недели ожидания при истекающем сроке. Изгнание получилось неодинаковым: у одних были британские документы, другие успели принять угандийское гражданство, третьи остались без гражданства вовсе, и родственники с разными паспортами разъезжались в разные страны.

Режим назвал происходящее «экономической войной». Язык здесь работал не хуже указов: конфискация подавалась как продолжение деколонизации, а раздача чужой собственности — как возвращение богатства африканцам. Мера принесла Амину настоящую популярность у людей, которые видели в азиатских предпринимателях наследников несправедливого порядка, и одновременно создала огромный фонд наград для военных и чиновников. Тысячи магазинов, мастерских, ферм и предприятий сменили хозяев по решению власти. Собственность стала приложением к должности: её давали за службу и теряли вместе с доверием президента.

Дальше начались последствия, которых указ не предусматривал. Имущество не передаёт новому владельцу ни навыков, ни договорённостей с поставщиками, ни доступа к кредиту. Предприятия останавливались, запчасти кончались, оборудование стояло без ремонта. Полки магазинов пустели, и торговля уходила на чёрный рынок, который в те годы называли «магендо»: там можно было достать сахар, мыло, бензин и лекарства по цене, недоступной учителю или медсестре. Кофе, главный источник валюты, уплывал через границу в обход государства. Правительство отвечало новыми распоряжениями и поисками виноватых среди спекулянтов и нелояльных чиновников, но приказом можно было передать лавку другому хозяину, а не восстановить разрушенную цепочку поставок.

В этой кампании виден метод, который Амин применял постоянно. Он находил группу, на которую можно списать сложные проблемы, превращал наказание этой группы в публичное представление, а её имущество раздавал сторонникам. Одно решение приносило популярность, деньги и новых должников режима. Расчёт был на месяцы вперёд, и он оправдывался; на годы вперёд никто не считал.

### Сцена и её зрители

Внешняя политика Амина выглядела чередой резких разворотов. После переворота он поддерживал тесные отношения с Израилем, чьи специалисты обучали угандийских военных, а в 1972 году выслал израильских советников, сблизился с Муаммаром Каддафи и стал подчёркивать поддержку палестинского движения. Ливия давала деньги, Советский Союз поставлял оружие. Причины разрыва с Израилем описывают по-разному; распространена версия, что ему предшествовал отказ поставить Уганде боевые самолёты, которых Амин добивался. Логика в этих поворотах была: Амин искал покровителя, готового платить больше и меньше спрашивать о происходящем внутри страны. Идеология менялась легче, чем устройство режима.

Кресло, которое несли британцы, не было случайной выходкой. Амин превратил публичную политику в собственный жанр: присваивал себе звания, отправлял иностранным лидерам телеграммы с советами и разыгрывал перед прессой победу бывшей колонии над бывшей империей. Карикатуристы получили готового персонажа, а президент — внимание, которое отвлекало от происходившего в Кампале.

Изоляции при этом не было. Одни партнёры уходили, другие занимали их место. Страны, осуждавшие убийства, сохраняли экономические интересы и беспокоились о безопасности своих граждан. Африканские лидеры не хотели создавать прецедент, при котором соседнее правительство свергают за жестокость: слишком многим такой принцип оказался бы неудобен. В 1975 году Уганда принимала саммит Организации африканского единства, а Амин занял пост её председателя. Любую критику он объявлял продолжением колониального вмешательства, и этот приём работал.

Летом 1976 года представление столкнулось с силой, которая на него не отреагировала. Двадцать седьмого июня четверо вооружённых участников палестинской и немецкой групп захватили самолёт Air France, летевший из Тель-Авива в Париж с остановкой в Афинах. Машина села в Энтеббе. Угандийские военные помогали охранять заложников, захватчики отделили израильтян и евреев от остальных пассажиров, большинство остальных вскоре отпустили. Амин приезжал к заложникам, выступал посредником и явно рассчитывал превратить кризис в дипломатический успех.

В ночь с 3 на 4 июля израильские транспортные самолёты доставили в Энтеббе отряд специального назначения. Штурмовая группа использовала автомобили, похожие на угандийский правительственный кортеж, а при подготовке пригодились планы старого терминала, построенного израильской компанией. Большинство заложников освободили, угандийские самолёты на аэродроме уничтожили, на обратном пути дозаправились в Кении. Погибли трое заложников и командир штурмовой группы Йонатан Нетаньяху.

Одна из заложниц не вернулась. Семидесятипятилетнюю Дору Блох незадолго до штурма отвезли в больницу Кампалы, и после рейда она исчезла. Дипломатические документы того времени и позднейшие расследования связывали её убийство с приказом Амина. Великобритания разорвала с Угандой дипломатические отношения.

Энтеббе не изменил природу режима, зато сделал её видимой снаружи. Раньше иностранные правительства могли объяснять сотрудничество стратегическими интересами и надеждой повлиять на президента. Теперь Уганда ассоциировалась с захватом заложников, гибелью пожилой женщины, увезённой из больницы, и армией, которая не сумела удержать собственный главный аэропорт.

### Война, которой армия не выдержала

К концу семидесятых Амин всё ещё контролировал страну, но опоры его власти истончались. Экономика сокращалась, управление разваливалось, внутри армии продолжались чистки и вспыхивали мятежи. Частая смена командиров защищала президента от заговоров и одновременно лишала войска опыта и устойчивой системы приказов.

Отношения с Танзанией были враждебными с самого переворота: Ньерере не признал новую власть и дал убежище угандийским изгнанникам. На границе случались перестрелки, обе стороны поддерживали противников соседнего режима. Осенью 1978 года угандийские части вошли в танзанийский район Кагера. Обстоятельства начала войны остаются спорными: ей предшествовали и волнения в угандийской армии, и приграничные столкновения, и взаимные обвинения. Несомненно одно: Амин объявил захваченную территорию присоединённой к Уганде и тем самым превратил пограничный кризис в открытую войну.

Танзания не ограничилась вытеснением противника. Её армия перешла границу и двинулась вглубь Уганды вместе с отрядами угандийских эмигрантов, объединённых во Фронт национального освобождения Уганды. Решение продолжать наступление было для Ньерере рискованным: оно стоило денег, которых у Танзании было немного, и противоречило принятому в Африке принципу нерушимости границ и невмешательства. Оставить Амина у власти означало сохранить угрозу нового нападения, поэтому Танзания старалась представить дело так, чтобы смена власти в Кампале выглядела возвращением страны самим угандийцам. Каддафи прислал союзнику войска и технику, что наступления не остановило.

Здесь и обнаружилась разница между аппаратом устрашения и армией. Угандийские части годами получали привилегии и почти неограниченную власть над безоружными; их командиров назначали за преданность и снимали при первом подозрении. Против организованного противника такая структура держалась плохо. Подразделения отступали, рассыпались или переходили на сторону наступающих.

Танзания воевала иначе. Её вооружённые силы строились под гражданским контролем и после объявленной мобилизации выросли в несколько раз, вобрав резервистов, милицию и добровольцев. У наступающих была связь между частями, снабжение и понятная задача. У обороняющихся не было ни того, ни другого, ни третьего: жалованье задерживалось, приказы противоречили друг другу, а офицеры имели перед глазами свежие примеры того, что бывает с командиром, вызвавшим подозрение. Война шла около полугода и обошлась Танзании дорого, но её исход перестал вызывать сомнения уже к началу 1979 года.

В апреле 1979 года танзанийские войска и угандийские повстанцы заняли Кампалу. Последнего сражения, которое обещала риторика режима, не случилось: офицеры искали способ уйти, солдаты переодевались в гражданское, учреждения оставались без начальства. У государства Амина не было политической конструкции, отдельной от него самого и потому заслуживающей защиты. Как только исчезла уверенность в президенте и в его способности награждать, исчезла и верность. Сам он бежал сначала в Ливию, затем поселился в Саудовской Аравии.

### После

Падение диктатора не вернуло стране порядка. Хозяйство было разорено, армия расколота, десятки тысяч людей находились в изгнании, а коалиция победителей развалилась почти сразу: временные правительства сменяли друг друга в течение полутора лет. В 1980 году после спорных выборов к власти вернулся Оботе, и страна вошла в новую гражданскую войну, которая закончилась только в 1986 году победой движения Йовери Мусевени.

Насилие пережило Амина, потому что система, в которой он поднялся, была шире одного человека. Политическая власть по-прежнему зависела от вооружённых групп, региональной поддержки и контроля над государственными ресурсами. Он довёл эту систему до крайности, но не выдумал её.

Соблазн представить его исключением, чудовищем, случайно оказавшимся во главе страны, велик и удобен. Такая версия оставляет за скобками колониальную армию с её этническим набором, отмену конституционных ограничений при Оботе, борьбу группировок в казармах, готовность иностранных правительств иметь дело с удобным партнёром и раздачу чужой собственности в обмен на преданность. Обратное упрощение тоже не работает: тысячи людей прошли через ту же армию и ту же политическую систему, не создав режима массовых убийств. Происхождение институтов объясняет, какие инструменты были под рукой; выбор пользоваться ими именно так остаётся за тем, кто их взял. Амин понимал цену страха, поощрял соперничество силовых групп и раз за разом предпочитал короткую верность работающему государству.

Судить его не стали. В Саудовской Аравии он прожил на государственном содержании ещё двадцать четыре года, в политику не возвращался и умер в больнице Джидды в августе 2003 года. За это время Уганда искала пропавших, принимала возвращавшихся и заново собирала разрушенные учреждения.

В мировой массовой культуре он остался фигурой почти опереточной: диктатор с орденами, телеграммами британской королеве и титулом короля Шотландии, персонаж анекдотов и художественных фильмов. В самой Уганде счёт другой и куда более скучный на вид. Он состоит из семей, которые до сих пор не знают, где похоронены их родственники, и из цифр, расходящихся на сотни тысяч, потому что государство, обязанное вести такие записи, занималось противоположным.
## Глава 2. Центрально-Африканская Республика. Жан-Бедель Бокасса — «Император на нищей земле»


Трон везли из Нормандии. Его сделали в мастерской под Жизором по эскизам парижского скульптора Оливье Бриса: бронзовый орёл с размахом крыльев больше четырёх метров, восемьсот вызолоченных перьев, сиденье выбрано в птичьем брюхе. Крылья пришлось разбирать, чтобы поместить всё это в грузовой самолёт до Банги. Корону изготовил дом Arthus-Bertrand, тот же, что делает знаки отличия для французской армии: восемь тысяч бриллиантов и один крупный камень спереди, о величине которого источники до сих пор расходятся — от восьмидесяти до ста тридцати восьми карат. Церемониальное облачение шила фирма Guiselin, вышивавшая когда-то мундиры Наполеона: семьсот восемьдесят пять тысяч жемчужин, больше миллиона хрустальных бусин, вес — около четырнадцати килограммов.

Четвёртого декабря 1977 года всё это собрали во Дворце спорта в Банги. Кондиционеры не справились, в зале было за тридцать пять. Жан-Бедель Бокасса, пятидесяти шести лет, снял с головы золотой лавровый венок, взял с подушки корону и надел её сам — как Наполеон в 1804 году, чью церемонию он изучал по гравюрам и требовал воспроизвести подробно. Рядом короновалась его жена Катрин. Потом кортеж проехал два километра до собора Нотр-Дам-де-Банги, где архиепископ Жоашен Ндайен отслужил мессу на французском, латыни и санго. Помазания не было: обряд коронации к тому времени уже исключили из римского чина, и служить его было попросту не по чему.

Сколько это стоило, точно не известно до сих пор. Оценки расходятся между двадцатью и тридцатью миллионами долларов; чаще всего называют двадцать с небольшим. Эту сумму сравнивали по-разному — с четвертью годового бюджета страны, с третью, с полным объёмом французской помощи за год. Любое из сравнений даёт одно и то же: страна, где почти нет асфальтированных дорог, потратила на одну церемонию столько, сколько тратит на себя за квартал.

Точнее сказать — не потратила. Деньги пришли главным образом из Парижа. Сам Бокасса объяснял это без всякого смущения: всё здесь профинансировано французским правительством, мы просим у французов денег, получаем и тратим впустую. Фраза записана журналистами на месте и разошлась по газетам.

Империя была настоящей ровно в той степени, в какой её кто-то оплачивал. Корона, трон, лошади, охрана, а через два года и снятие императора с трона — всё это доставлялось из одной и той же страны. Тринадцать лет Бокасса строил суверенитет, единственным поставщиком которого была бывшая метрополия. Когда поставщик отказал, империя закончилась за одну ночь и без единого выстрела.

### Мальчик из Бобанги

Он родился 22 февраля 1921 года в деревне Бобанги в Убанги-Шари — колонии, из которой потом получится Центрально-Африканская Республика. Отца звали Миндогон Мгбундулу, он был деревенским старостой из народа мбака.

Эта часть Экваториальной Африки была отдана концессионным компаниям, и главной из них здесь была «Компани форестьер Санга-Убанги» — лесозаготовки, каучук, принудительный набор рабочих. Система держалась на том, что местная администрация обязывала старост поставлять людей. К середине двадцатых терпение стало кончаться: проповедник из народа гбайя по имени Барка Нгаинумбей, известный как Карну, с 1924 года призывал соплеменников не идти на работы и не платить налог. В 1928 году это выльется в восстание Конго-Вара — самое крупное антиколониальное выступление в межвоенной Африке, около трёхсот пятидесяти тысяч участников, три года подавления.

Отец Бокассы до восстания не дожил. 13 ноября 1927 года его забили насмерть в Мбаики — по большинству описаний, агенты той самой лесной компании. Причиной называют неповиновение при наборе рабочих. Матери, Мари Йокову, не стало через неделю: она покончила с собой. Мальчику было шесть лет.

Его отдали в католическую миссионерскую школу Святой Жанны д'Арк в Мбаики — в тот самый город. Потом была школа Святого Людовика в Банги, потом школа отца Конта в Браззавиле. Имя, под которым он войдёт в историю, он получил там же: учителя заметили, как он привязан к французскому учебнику грамматики, автора которого звали Жан Бедель, и стали звать его так же. Прозвище закрепилось в документах.

Дальше биография складывается почти без вариантов. Африканец с миссионерским образованием, без земли и без семьи, в 1939 году идёт в колониальные войска. Это не выбор между карьерами, это единственная карьера, которая существует.

### Тридцать лет французской формы

Он записался в тиральеры 19 мая 1939 года, за три с половиной месяца до начала войны в Европе. К ноябрю 1941-го был старшим сержантом. В августе 1944 года участвовал в высадке в Провансе — операции «Драгун», второго, южного десанта во Францию. В сентябре 1950-го прибыл в Индокитай и провоевал там до марта 1953-го. Получил орден Почётного легиона и Военный крест.

Офицерский чин пришёл поздно: младший лейтенант в 1956-м, лейтенант в 1958-м, капитан — 1 июля 1961 года. Двадцать два года службы до первой офицерской звезды. Это не личная неудача, это устройство колониальной армии, где для африканца существовал потолок и все об этом знали.

Убрали потолок обстоятельства. Убанги-Шари стала независимой в 1960 году, новому государству понадобились собственные офицеры, а их почти не было. 1 января 1962 года Бокасса перешёл в центральноафриканскую армию командиром батальона. 1 декабря 1964-го он уже полковник и начальник штаба. За три года — путь, на который во французской армии у него ушло бы ещё тридцать лет.

Президентом страны был Давид Дако, его двоюродный брат. Родство тут работало так же, как везде в маленьких новых государствах: сначала как гарантия, потом как проблема.

### Ночь святого Сильвестра

К концу 1965 года отношения между ними испортились окончательно. Летом Дако запретил начальнику штаба возвращаться из Парижа и уступил только в октябре. В декабре они спорили об армейском бюджете. Президент искал деньги где мог, в том числе в Пекине: в сентябре 1964 года ЦАР установила дипломатические отношения с КНР, разорвав их с Тайбэем, и начала получать китайскую помощь.

В ночь на 1 января 1966 года, пока страна встречала Новый год, войска заняли столицу. Дако задержали на перекрёстке Петево и заставили подписать отречение в лагере Кассаи. Переворот получил название по католическому календарю — «путч святого Сильвестра».

Роль Парижа в этой истории обсуждают до сих пор. Версия, что Бокассу заранее ободрили французские кураторы, распространена, но документального подтверждения у неё нет: архивы Жака Фоккара, главного человека де Голля по Африке, такого подтверждения не дают. Зато они дают другое, и это, пожалуй, красноречивее. Уже 1 января Фоккар объясняет генералу де Голлю, что новый хозяин Банги — офицер, которого он хорошо знает, вполне франкофильский. Никакого вмешательства не потребовалось. Париж не стал ничего делать ни в первые часы, ни в первые дни.

Бокасса немедленно вернул признание Тайваню и разорвал отношения с Пекином. Дальше он будет менять внешние ориентиры ещё не раз, но одно останется постоянным: французскую опору он не трогал никогда, потому что заменить её было нечем.

### Чего на самом деле стоила эта земля

Про ЦАР принято говорить как про страну, которую Франция доила ради урана. Это красивая формула, и она почти не соответствует фактам.

Уран в Бакуме действительно нашли — Комиссариат по атомной энергии обнаружил там фосфатные породы с самым высоким содержанием урана в Тропической Африке во время съёмки 1959–1961 годов. В 1969 году государство и французские структуры создали компанию URBA для разработки месторождения. Технико-экономическая оценка оказалась неблагоприятной, и в 1971 году работы прекратили. После нефтяного кризиса интерес вернулся: в феврале 1975 года появилась новая компания URCA, теперь с участием швейцарского алюминиевого концерна. До промышленной добычи так и не дошло — ни тогда, ни за все десятилетия после. Бакума всё время оставалась обещанием: активом на бумаге, поводом для переговоров, аргументом в разговоре с Парижем. Ураном, которого никто не вывозил, потому что его никто не добывал.

Настоящие деньги были в другом. Алмазы давали от сорока до пятидесяти пяти процентов экспортной выручки, к ним добавлялись кофе, хлопок, лес. И вот здесь начинается то, что делает историю Бокассы не карикатурой, а механизмом: он выстроил над этими товарами личные монополии. Алмазы, слоновая кость, кофе — экспорт шёл через структуры, которые контролировал он сам. Разница между государственным доходом и его собственным кошельком перестала существовать не в переносном смысле, а буквально, на уровне бухгалтерии.

У алмазов было и второе применение, дипломатическое. Их дарили. В 1973 году французский министр экономики и финансов Валери Жискар д'Эстен получил в подарок камни от президента ЦАР. Через год он стал президентом Франции. Ещё через пять, 10 октября 1979 года, сатирическая «Канар аншене» это опубликовала — и «дело о бриллиантах» стало одним из самых тяжёлых сюжетов его президентства. Жискар защищался тем, что продал камни, а выручку передал центральноафриканскому Красному Кресту. Глава этой организации Жанна-Мари Рют-Ролан публично заявила, что ничего подобного не было. Скандал тянулся до выборов 1981 года, которые Жискар проиграл.

Масштаб здесь не денежный. Речь идёт не о сумме, способной изменить чью-то жизнь, а о жесте: правитель одной из беднейших стран мира покупал расположение министра великой державы вещью, которую можно унести в кармане. Система, при которой это работало, стоила обеим сторонам гораздо дороже подарка.

### Три месяца в исламе

К середине семидесятых Бокассе стало тесно в звании пожизненного президента, которое он присвоил себе в марте 1972 года. Но у любых планов была одна и та же проблема: деньги.

В сентябре 1976 года он встретился с Муаммаром Каддафи. 17 октября ливийский лидер приехал в Банги, и в мечети в квартале Пятый километр Бокасса официально принял ислам, взяв имя Салах-ад-Дин Ахмед Бокасса. Выбор имени был выразительным: Саладин — полководец, отбивший Иерусалим у крестоносцев. Католик, выученный французскими миссионерами, публично переходил на другую сторону.

Расчёт был денежный, и это признают практически все, кто писал об этом эпизоде. Ливия располагала нефтяными доходами и охотно платила за политические жесты. Обещанные деньги, однако, не пришли. Никаких подтверждений тому, что Триполи перевёл в Банги крупный заём под будущую церемонию, нет; напротив, в описаниях этого сюжета обычно говорится, что средства так и не поступили.

К декабрю выяснилось и второе неудобство. Бокасса собирался короноваться в католическом соборе Банги, а мусульманину там делать нечего. 4 декабря 1976 года он вернулся в католичество — и в тот же день провозгласил Центральноафриканскую империю. Обращение продержалось меньше трёх месяцев.

Дату он выбрал не случайно. Ровно через год, день в день, состоится коронация.

### Четвёртое декабря

Приглашения разослали примерно двум с половиной тысячам адресатов по всему миру. Приехало около шестисот иностранных гостей, из них сотня журналистов.

Список отказов был длиннее списка прибывших и красноречивее его. Не приехал император Хирохито. Не приехал иранский шах. Не приехали соседи — Омар Бонго из Габона и Мобуту Сесе Секо из Заира, люди, которых трудно упрекнуть в излишней щепетильности. Папа Павел VI, которому было семьдесят девять, прислал вместо себя архиепископа Доменико Энричи. Францию представлял министр Робер Галле; Жискар д'Эстен не приехал, но прислал подарок — саблю наполеоновской эпохи.

Зато приехало всё остальное. Восемь белых лошадей из Бельгии для кареты и дюжина нормандских серых для эскорта. Шестьдесят «мерседесов», чтобы возить гостей по Банги, — триста тысяч долларов только за них. Двести сорок тонн продовольствия из Европы. Двадцать четыре тысячи бутылок шампанского. Фарфор из Лиможа, десять тысяч предметов столового серебра, военный оркестр из ста двадцати музыкантов. Банкет начался около девяти вечера в саду дворца Ренессанс, за пуленепробиваемыми экранами, и закончился в половине третьего ночи. Торт был семиярусный; когда сняли верхушку, оттуда выпустили голубей.

На следующее утро был парад. Император опоздал на час. Историк Брайан Титли, написавший о Бокассе самую взвешенную книгу, замечает, что заметного восторга толпа не выказывала.

Пресса реагировала по-разному, но нигде — так, как рассчитывал устроитель. Кенийская Daily Nation писала о его «клоунской славе», «Замбия дейли мейл» — о «отвратительных излишествах». Французские журналисты называли это маскарадом. Жискар д'Эстен, посмотрев телевизионную запись, нашёл церемонию красивой и сравнил императрицу Катрин с Жозефиной.

Именно к этому дню принято привязывать историю о каннибализме. Считается, что на банкете Бокасса шепнул министру Галле, что тот только что ел человечину. Подтвердить эту фразу нечем; она известна в пересказе и с годами обросла подробностями. Дальше она зажила отдельной жизнью и в конце концов заслонила собой всё остальное — в том числе то, что доказать было можно.

Потому что настоящая проблема этой церемонии не в её вкусе. Она в бухгалтерии. Империя обзавелась короной, троном, гербом, орденами, наследным принцем и придворным штатом — всеми внешними признаками государства, которое само себя содержит. Содержать себя она не могла. Через тринадцать месяцев это выяснится самым коротким возможным способом.

### Школьная форма

В январе 1979 года вышел указ: все учащиеся, от начальной школы до университета, обязаны носить форму установленного образца. Форму производила текстильная компания, принадлежавшая семье Бокассы, и продавалась она только в семейных магазинах.

Это распоряжение объясняет режим лучше, чем корона. Государство обязало граждан покупать товар у частного предприятия правящей семьи. Механизм тот же, что с алмазами и кофе, только теперь покупателем был не мировой рынок, а собственное население, причём самая бедная его часть — родители школьников.

Девятнадцатого января студенты и школьники Банги вышли на демонстрацию. К ним присоединилась безработная молодёжь, начались беспорядки, один из магазинов разгромили. Императорская гвардия подавила выступления жёстко, но забастовки учителей, студентов и служащих продолжались.

К апрелю, по описаниям современников, школьники и полиция находились фактически в состоянии войны. Восемнадцатого и девятнадцатого апреля прошли массовые аресты: около сотни подростков свезли в центральную тюрьму Нгарагба. Тридцать человек затолкали в камеру, рассчитанную на одного. Другую группу, человек в двадцать, — так же. Когда утром двери открыли, многие были мертвы.

Вечером 19 апреля в тюрьму приезжал сам Бокасса. По свидетельствам, легшим в основу позднейших расследований, он избивал подростков тростью чёрного дерева с костяной отделкой и приказал охране продолжать. Погибло около ста детей. Некоторые уцелели, притворившись мёртвыми.

Четырнадцатого мая 1979 года об этом сообщила Amnesty International, сославшись на многочисленные независимые источники, африканские и европейские. Двадцать второго мая посол империи в Париже генерал Сильвестр Банги провёл пресс-конференцию: он съездил в Банги, собрал свидетельства очевидцев, подтверждает, что убийство детей было, и подаёт в отставку. Затем работала комиссия африканских юристов, чей вывод сформулирован предельно сухо: в апреле 1979 года по приказу императора Бокассы и почти наверняка при его личном участии было убито около ста детей.

Именно этот эпизод, а не корона и не слухи о людоедстве, оказался тем, что режим не пережил. Дело было не в моральном пороге — пороги в тогдашней Африке и в тогдашней Европе стояли высоко. Дело было в том, что после мая 1979 года Париж больше не мог объяснять свою поддержку ничем. Международные организации сворачивали помощь. Внутри Франции приближались президентские выборы, а история про алмазы уже витала в воздухе.

### Двое суток в сентябре

Решение принимал Жискар д'Эстен, посоветовавшись с двумя африканскими союзниками — президентом Сенегала Леопольдом Седаром Сенгором и президентом Габона Омаром Бонго. Организацией занималась внешняя разведка СДЕКЕ во главе с Александром де Марншем. К аргументу о зверствах добавился аргумент, который в Париже всегда работал безотказно: в начале сентября де Маранш доложил президенту, что Бокасса находится в Ливии, а в Банги прибыли семьдесят два ливийских военных советника. Каддафи в это время воевал в Чаде. Перспектива ливийского присутствия в центре континента закрывала обсуждение.

Девятнадцатого сентября 1979 года Бокасса улетел в Триполи. В ночь на двадцать первое французский самолёт доставил в аэропорт Банги коммандос и Давида Дако — того самого, которого Бокасса свергал четырнадцатью годами раньше. Незадолго до полуночи Дако выступил по радио. Через несколько минут в страну с территории Габона и Чада вошли французские войска.

Всё закончилось за несколько часов и без единого выстрела. Центральноафриканские солдаты сдались сразу. Императорская гвардия в резиденции Беренго разошлась по деревням. Ливийских советников посадили в самолёт и отправили домой. Операция называлась «Кабан»; за ней последовала «Барракуда» — французский гарнизон, который остался в стране поддерживать новую власть и простоял там годы.

Империя просуществовала два года девять месяцев. Ни один её институт не попытался себя защитить, потому что защищать было нечего: империя состояла из одного человека и предметов, купленных за границей.

Бокасса перебрался из Триполи в Абиджан, где прожил четыре года, потом во Францию, в замок в Ардрикуре под Парижем. В декабре 1980 года его заочно приговорили к смерти. 24 октября 1986 года он неожиданно вернулся в Банги и был арестован прямо в аэропорту. Процесс начался 15 декабря 1986 года во Дворце правосудия.

Приговор вынесли 12 июня 1987 года: смертная казнь за убийства — по меньшей мере два десятка доказанных случаев, включая гибель пятидесяти девяти школьников, — и за хищение государственных средств. С обвинением в каннибализме получилось иначе: приговора по нему не последовало. Сообщения о процессе расходятся, одни говорят об оправдании за недостатком доказательств, другие — о том, что пункт закрыли по амнистии. Общее в них одно: доказать не удалось ничего.

Смертную казнь в феврале 1988 года заменили пожизненным заключением, в 1989-м срок сократили до двадцати лет, а в 1993 году по амнистии Бокассу выпустили. Он умер 3 ноября 1996 года в Банги от сердечного приступа, семидесяти пяти лет. После него осталось семнадцать жён и около полусотни детей.

### Что осталось от империи

Орлиный трон разобрали почти сразу. Позолоченную бронзу местные жители сняли и переплавили в первые же месяцы после переворота; каркас остался. Много лет он ржавел на задворках стадиона под осыпающейся бетонной аркой. Корону и скипетр императрица Катрин увезла во Францию ещё до сентября 1979-го.

Дальше начинается то, чего в истории про безумного тирана быть не должно. В 2010 году президент Франсуа Бозизе — человек, тоже пришедший к власти переворотом и тоже её потом потерявший, — подписал указ о реабилитации Бокассы, назвав его «сыном нации, признанным всеми великим строителем». Указ снимал уголовные последствия приговора. Потом группа почитателей отыскала остатки трона, привела в порядок и покрасила каркас в ярко-жёлтый цвет. Некоторое время он стоял у одной из самых оживлённых улиц Банги, пока власти его не убрали. Есть люди, которые хотят открыть музей его имени.

Понять эту ностальгию несложно, если посмотреть на то, что было потом. Дако, возвращённого французами, свергли в 1981 году. Дальше были военные режимы, мятежи, гражданские войны, миротворческие миссии. Сегодня Центральноафриканская Республика по подушевому доходу занимает предпоследнее место в мире; около двух третей населения живёт в крайней бедности. На этом фоне два года, когда страна была империей и о ней писали все газеты планеты, кому-то кажутся временем, когда она хотя бы существовала для внешнего мира.

Церемония 4 декабря 1977 года запомнилась как анекдот про африканца, вообразившего себя Наполеоном, и в этом качестве пережила всё остальное — школьную форму, тюрьму Нгарагба, сотню детей, комиссию юристов. Анекдот оказался прочнее фактов, и через тридцать с лишним лет пустой жёлтый каркас снова вывезли на улицу как памятник.

А счёт за корону, если разбирать его по строкам, был выписан не в Банги. Трон делали в Нормандии, корону — в Париже, лошадей везли из Бельгии, продовольствие — из Европы, деньги пришли из французского бюджета, и оттуда же через двадцать один месяц прилетели самолёты, которые всё это отменили. Империю можно собрать из привозных деталей. Держаться она будет ровно до тех пор, пока поставщик считает её полезной.
## Глава 3. Заир. Мобуту Сесе Секо — «Леопард, укравший страну»


В январе 1972 года жителям большой центральноафриканской страны объявили, что у них неправильные имена.

Кампания называлась «подлинность», authenticité. Начатая двумя годами раньше как борьба с колониальными вывесками, к этому моменту она добралась до метрик. Христианские имена, полученные при крещении, полагалось заменить на «подлинные». Президент подал пример первым: Жозеф-Дезире Мобуту перестал существовать, и вместо него появился Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду ва за Банга — сочетание, которое официально переводили примерно как «всемогущий воин, который благодаря стойкости и несгибаемой воле к победе идёт от завоевания к завоеванию, оставляя за собой огонь».

Дальше вышел ультиматум священникам: перестать крестить детей христианскими именами. Католическая церковь была в стране самой крупной организацией после государства, содержала школы и больницы и охватывала миллионы прихожан. Кардинал Жозеф Малула, архиепископ Киншасы, публично назвал это вмешательством в свободу вероисповедания и посоветовал епископам распоряжение не исполнять. Ответ последовал быстро: религиозные школы перешли под контроль государства, преподавание религии запретили, церковные праздники отменили, а сам кардинал провёл с января по май 1972 года в Риме, что все понимали как высылку. К концу года стороны договорились о перемирии.

Затея была не мелкая. Правительство, которое к тому времени уже не могло поддерживать в проезжем состоянии дороги, унаследованные от бельгийцев, взялось переоформить личные документы двадцати с лишним миллионов человек и переучить духовенство. Причём у кампании была понятная внутренняя логика. Государство, не способное чинить мосты, вполне способно менять надписи. Переименование обходится дёшево, происходит быстро и выглядит как масштабное действие.

Мобуту продержался у власти тридцать два года в стране размером с Западную Европу, населённой сотнями народов и не имевшей ни одного работающего механизма мирной передачи власти. Всё это время он превращал государственные учреждения в каналы личной раздачи: должностей, чужой собственности, лицензий, безнаказанности. Пока было что раздавать, конструкция стояла.

### Наследство

Бельгийское Конго получило независимость 30 июня 1960 года, и в первую же неделю выяснилось, что независимой стране почти нечем управлять.

Колония была устроена как предприятие. Медь Катанги, алмазы Касаи, каучук и пальмовое масло, железные дороги к портам, речные пароходы, миссионерские школы с крепким начальным образованием. Африканцев в этой системе готовили к работе клерков, фельдшеров, механиков и катехизаторов, но не к управлению. Университетов для конголезцев практически не существовало до самого конца пятидесятых, конголезских офицеров в колониальной армии не было вовсе: потолком служебной карьеры оставалось унтер-офицерское звание.

Речь премьер-министра Патриса Лумумбы на церемонии независимости, произнесённая в присутствии бельгийского короля Бодуэна и посвящённая унижениям колониального порядка, сегодня входит во все хрестоматии. Тогда она прозвучала как заявление о намерениях, и в европейских столицах её так и прочитали.

Через пять дней взбунтовалась армия — та самая Force Publique, где все офицеры были белыми, а все африканцы служили рядовыми и сержантами. Ещё через шесть дней о выходе из состава страны объявила Катанга с её медными рудниками, при прямой поддержке бельгийских военных и горнодобывающих компаний. За Катангой отделилось Южное Касаи. Лумумба попросил помощи у ООН, получил миротворцев без мандата на подавление сепаратизма, а затем обратился к Советскому Союзу за транспортными самолётами. В Вашингтоне это восприняли как открытие второго Кубинского фронта.

Дальнейшее известно из документов. Материалы американского Сената, опубликованные в 1975 году комиссией Чёрча, подтверждают: осенью 1960 года в Леопольдвиль был доставлен яд, предназначенный для Лумумбы, и резидентура ЦРУ получила указание его устранить. Этот конкретный план не был приведён в исполнение. Лумумбу арестовали конголезские военные, а 17 января 1961 года передали катангским властям, где в тот же вечер его убили в присутствии бельгийских офицеров и катангских министров. Тело уничтожили с помощью кислоты. Бельгийская парламентская комиссия, работавшая в 2000–2001 годах, признала за Бельгией моральную ответственность за обстоятельства убийства.

Единственным материальным следом Лумумбы оказался золотой зуб, увезённый одним из участников уничтожения тела как сувенир. 20 июня 2022 года бельгийская прокуратура передала его семье на церемонии в Брюсселе, и в Конго объявили три дня национального траура.

Человек, арестовавший Лумумбу, был начальником штаба армии. Ему было тридцать. Жозеф-Дезире Мобуту родился в 1930 году в Лисале, учился в миссионерской школе, служил в Force Publique, где дослужился до сержантского звания, а после армии работал журналистом в Леопольдвиле — писал в конголезскую печать и ездил в Брюссель. 14 сентября 1960 года он объявил политиков «нейтрализованными» и передал управление коллегии из университетских студентов и выпускников, поскольку других образованных конголезцев в стране было мало. Через несколько месяцев он вернул власть гражданским, подождал пять лет и 24 ноября 1965 года забрал её окончательно, объяснив это тем, что политики довели страну до хаоса.

### Пятидесятница

Первые полтора года новый режим выглядел скорее обнадёживающе. Сепаратизм был подавлен, мятежи затухали, страна впервые с 1960 года управлялась из одного центра.

Затем случилось 2 июня 1966 года. Четверых политиков — бывшего премьер-министра Эвариста Кимбу и трёх бывших министров, Жерома Анани, Эмманюэля Бамбу и Андре Махамбу, — арестовали 30 мая по обвинению в подготовке переворота, судили 1 июня военным трибуналом, который совещался несколько минут, и повесили на следующий день публично, в центре столицы, при огромном стечении народа. Оценки численности толпы расходятся от нескольких десятков тысяч до ста тысяч; известно, что явку организовывали. Заговор с тех пор называют «заговором Пятидесятницы», по церковному празднику, пришедшемуся на те дни, а доказательства его существования остаются предметом спора.

Это было сообщение, адресованное политическому классу, и оно дошло. За следующие годы Мобуту распустил партии, создал единственную — Народное движение революции — и записал в неё всё население страны по факту рождения. Выборы 1970 года провели по бюллетеню двух цветов: зелёный «за», красный «против». По официальным данным, за Мобуту проголосовали 10 131 669 человек, против — 157. Число поданных голосов превысило число зарегистрированных избирателей примерно на тридцать тысяч, хотя голосование не было обязательным. Считать перестали за ненадобностью.

Дальше начали строить культ. Мобутизм объявили государственной доктриной, в школах и университетах ввели его изучение, портрет президента полагалось показывать по телевидению, а в новостях чиновников упоминали по должностям. Партийные деятели говорили о вожде языком, заимствованным из проповеди; наиболее известное такое выступление принадлежит министру внутренних дел Энгулу и многократно цитируется в литературе о Заире, хотя первичная запись труднодоступна. Церкви, впрочем, хватило сил на сопротивление — история с крестильными именами закончилась компромиссом.

К гардеробу подошли с той же серьёзностью. Европейский костюм с галстуком запретили, вместо него полагалось носить абакост — лёгкий френч с высоким воротом, надеваемый без галстука. Название сокращает французское à bas le costume, «долой костюм». Покрой при этом был не африканский, а китайский, вдохновлённый визитом Мобуту в Пекин: борьба с одним чужим образцом велась при помощи другого. Завершала образ шапочка из леопардовой шкуры. Леопард действительно был знаком достоинства у вождей во многих обществах региона, но превращение конкретного головного убора в постоянную униформу главы государства — изобретение вполне современное, и работало оно прежде всего на камеру.

Страна получила новое имя в октябре 1971 года: Демократическая Республика Конго стала Республикой Заир, по старому португальскому искажению местного названия реки. Леопольдвиль ещё раньше сделался Киншасой, Элизабетвиль — Лубумбаши, Стэнливиль — Кисангани. Озеро Альберт переименовали в озеро Мобуту Сесе Секо.

### Тридцатое ноября

30 ноября 1973 года Мобуту выступил перед Национальным законодательным советом и объявил то, что вошло в историю под названием «заиризация».

Смысл речи был прост: Заир — самая ограбленная страна в мире, поэтому фермы, ранчо, плантации, концессии, торговые предприятия и агентства недвижимости передаются «сыновьям страны». Формально это выглядело продолжением деколонизации. Практически речь шла о единовременной конфискации почти всего иностранного малого и среднего бизнеса — португальских, греческих, итальянских, бельгийских, индийских, пакистанских, ливанских лавок, гаражей, плантаций, оптовых складов.

Дальше выяснилось, кто такие «сыновья страны». В первом круге получателей оказалось около трёхсот человек: партийная верхушка, министры, родственники и приближённые. Крупнейшие плантации и торговые дома достались людям из ближайшего окружения президента. Показательно, кто в список не попал: армейские офицеры, судьи, региональные администраторы и послы права на долю не получили. Раздача была не наградой сословию, а личным подарком конкретным людям, и подарок в любой момент можно было отменить.

Экономика ответила в течение нескольких месяцев. Новые владельцы получили здания, товарные остатки и вывески, но не получили ни поставщиков, ни кредитных линий, ни оборотного капитала, ни навыков. Значительная часть предприятий была распродана по частям, плантационный сектор практически остановился. К этому добавился внешний удар: цена меди, дававшей стране основную часть валютной выручки, обвалилась с весны 1974 года более чем вдвое. Медные доходы упали с 934 миллионов долларов в 1974 году до менее чем 600 миллионов в 1975-м. Правительство при этом уже влезло в долги под расширение добычи в расчёте на дальнейший рост цен.

В ноябре 1975 года Мобуту объявил «ретроцессию» — часть отобранного стали возвращать прежним хозяевам. Многие возвращаться отказались. Через двенадцать месяцев после начала заиризация была официально признана неудачей, но восстановить разрушенные цепочки поставок распоряжением сверху не получилось. Внешний долг вырос с 763 миллионов долларов в 1972 году до трёх миллиардов к 1974-му, ежегодные платежи по нему — с 34 миллионов в 1970-м до 200 миллионов в 1975-м. К началу 1976 года страна фактически была банкротом и вела переговоры с Парижским клубом, Всемирным банком и МВФ.

Мобуту не проиграл экономику по недосмотру. Он обменял её на лояльность — сознательно, публично, за одну речь. Механизм работал: люди, получившие чужие магазины из его рук, были обязаны лично ему и понимали, что удержат полученное ровно до тех пор, пока он доволен. Издержки этого обмена оплачивала страна, и растянуты они оказались на двадцать лет.

### Четыре часа утра

Меньше чем через год после речи о заиризации, 30 октября 1974 года, на стадионе «20 мая» в Киншасе сошлись Мухаммед Али и Джордж Форман.

Бой назвали «Грохот в джунглях», гонорар каждого боксёра составил пять миллионов долларов, и деньги под это выложило заирское государство. Промоутер Дон Кинг искал страну, готовую заплатить за право принять поединок; Мобуту такую сумму нашёл. Начало назначили примерно на четыре часа утра по местному времени, чтобы попасть в вечерний эфир американского телевидения. На трибунах было около шестидесяти тысяч человек, у экранов по всему миру — сотни миллионов. Али выиграл нокаутом в восьмом раунде.

Это была лучшая покупка Мобуту. Десять миллионов долларов гонораров плюс расходы на организацию дали стране несколько дней мирового эфира и связали название «Заир» с чем-то, кроме отрубленных рук и убитого премьер-министра. Для Али и для многих зрителей событие имело собственный смысл, никак не связанный с хозяином стадиона: чемпион-афроамериканец вернул себе титул в независимой африканской стране. Мобуту этим смыслом воспользовался, оставаясь в тени; он даже не вышел на арену, наблюдая происходящее из резиденции.

Сопоставление дат делает эпизод почти комическим. Государство, только что разрушившее собственную торговлю и терявшее половину экспортной выручки на падении меди, оплатило самый дорогой боксёрский поединок в истории. С точки зрения бюджета это было безумием. С точки зрения задачи, которую Мобуту действительно решал, — разумной тратой. Он покупал не развитие, а репутацию, и репутация ему в ближайшие годы очень пригодилась.

### Полезный человек

В марте 1977 года через границу из Анголы в провинцию Шаба, как теперь называлась Катанга, вошли отряды катангских эмигрантов. Заирская армия, крупная на бумаге, рассыпалась почти без боя. Мобуту обратился за помощью, и Марокко прислало полторы тысячи солдат, переброшенных французскими транспортными самолётами. Вторжение отбили.

В мае 1978 года всё повторилось в большем масштабе: около шести с половиной тысяч человек заняли Колвези, центр медной добычи, где жили и работали европейские специалисты. Погибли десятки европейцев и значительно больше конголезцев. Французский Иностранный легион высадился в Колвези парашютным десантом, следом действовали бельгийские парашютисты, затем позиции заняли марокканские части.

Дважды за два года режим спасали чужие армии. Никаких выводов о собственных вооружённых силах из этого сделано не было, потому что выводы противоречили бы устройству власти: боеспособная армия с толковыми генералами опаснее для президента, чем повстанцы, которых можно отбить руками союзников.

Союзники были заинтересованы. Заир граничил с Анголой, где шла война с участием кубинских войск и советских советников; через заирскую территорию шла помощь антиправительственным силам УНИТА. В стране добывали кобальт, промышленно незаменимый и почти не имеющий альтернативных источников. Мобуту был предсказуем, антикоммунистичен и не капризен, а его личные привычки считались приемлемой платой.

Насколько приемлемой, показал один документ. В 1978 году управлять центральным банком Заира пригласили Эрвина Блюменталя, немецкого банкира, бывшего сотрудника Бундесбанка, командированного по линии МВФ. Он проработал недолго и уехал, а в 1982 году его отчёт стал известен благодаря утечке в Бельгии. Блюменталь описал систему параллельных счетов и двойной бухгалтерии, перечислил банковские счета в Брюсселе, Париже, Женеве, Лондоне и Нью-Йорке, через которые уходили государственные деньги, и сформулировал вывод без обычных дипломатических оговорок: у многочисленных кредиторов Заира нет никаких, он подчёркивал — никаких, шансов получить свои деньги обратно.

После публикации отчёта кредитование продолжилось. За восьмидесятые Заир получил новые займы и новые программы реструктуризации долга. Логика была не финансовой: платили не за возврат средств, а за то, чтобы человек в леопардовой шапке оставался на месте.

### Гбадолите

Родная деревня Мобуту Гбадолите стоит на севере страны, у границы с Центральноафриканской Республикой, вдали от любых торговых путей. К середине восьмидесятых там появился город с электричеством, водопроводом, широкими улицами, гостиницей на сотню номеров, которой управляла президентская семья, и тремя облицованными мрамором дворцами. Под землёй устроили бункер, рассчитанный, по описаниям, более чем на пятьсот человек.

Главным сооружением был аэропорт. Взлётно-посадочную полосу построили такой длины, чтобы принимать «Конкорд», и Мобуту действительно летал чартерными рейсами сверхзвукового лайнера Air France. Оценки числа его резиденций по стране расходятся, журналисты называли около десятка; к этому добавлялась недвижимость в Бельгии, Франции, Швейцарии и Португалии.

Рядом с этим существовала вторая половина той же системы. Обычным солдатам заирской армии месяцами не платили жалованья, и они кормились на дорожных постах, останавливая машины и торгуясь с водителями. Учителям и врачам платили так же нерегулярно, поэтому школа и больница тоже перешли на наличный расчёт с посетителями. Всё это описывалось выражением «статья пятнадцать» — отсылкой к вымышленной статье конституции, которая якобы гласила: débrouillez-vous, выкручивайтесь сами. Происхождение шутки относят к сепаратистскому Южному Касаи 1960 года, чей основной закон состоял из четырнадцати статей; всеобщей поговоркой она стала при Мобуту.

Исключение составляла Особая президентская дивизия — отдельное соединение, набранное преимущественно из земляков президента, обученное иностранными инструкторами и подчинявшееся напрямую ему. Её снабжали и платили ей вовремя. В стране одновременно существовали армия, которая не могла защитить границу, и гвардия, способная разогнать демонстрацию.

Расхожая мысль, что Мобуту просто складывал украденное в швейцарские банки, объясняет не всё. Расходы такого двора были огромными и постоянными: содержание дворцов, самолётов, охраны, многочисленной родни и сотен людей, которых требовалось регулярно одаривать, чтобы они оставались верны. Значительная часть похищенного не накапливалась, а тратилась на поддержание самой конструкции. Позднейшие поиски денег это косвенно подтвердили.

### Когда стало нечего раздавать

Берлинская стена упала в ноябре 1989 года, и в течение следующего года западные правительства перестали видеть смысл платить за антикоммунистическую надёжность.

Мобуту отреагировал быстро. 24 апреля 1990 года он выступил с речью об окончании однопартийного правления и переходе к многопартийности, произнеся её со слезами и знаменитой фразой о том, что берёт на себя историческую ответственность. Через две с половиной недели, в ночь с 11 на 12 мая, солдаты Особой президентской дивизии вошли в кампус университета Лубумбаши, отключили электричество и напали на студенческие общежития. Тела вывезли, и точное число погибших неизвестно до сих пор: бельгийская печать называла около пятидесяти человек, Amnesty International приводила оценки от пятидесяти до ста пятидесяти, официальные лица Заира говорили об одном погибшем. После этого Бельгия и другие доноры свернули помощь.

Дальше конструкция посыпалась по частям. В 1991 году созвали Суверенную национальную конференцию, которая объявила себя высшим органом власти, выбрала премьер-министром оппозиционера Этьена Тшисекеди и следующие годы провела в позиционной борьбе с президентом, который её то распускал, то признавал. Тшисекеди назначали и снимали несколько раз. Государство фактически раздвоилось на два правительства, ни одно из которых ничем не управляло.

23–26 сентября 1991 года взбунтовались десантники в Киншасе, которым не платили. Начался погром, к военным присоединилось население, город разграбили. В начале 1993 года всё повторилось. Между двумя погромами исчезла заметная часть того, что оставалось от городской экономики: заводы, склады, магазины.

Деньги перестали быть деньгами. В октябре 1993 года провели деноминацию: один новый заир приравняли к трём миллионам старых. Это не помогло. По расчётам МВФ, годовая инфляция составляла от трёх до четырёх с половиной тысяч процентов в 1991–1993 годах и достигла 9800 процентов в 1994 году, то есть около пятидесяти процентов в месяц. Зарплата бюджетника обесценивалась быстрее, чем её успевали донести домой.

Именно эту цифру, 9800 процентов, часто по ошибке относят к 1974 году, ко времени боя Али и Формана. Разница в двадцать лет здесь принципиальна: в 1974-м страну ещё можно было показывать миру, в 1994-м показывать было нечего.

### Семь месяцев

Последний толчок пришёл снаружи. Весной 1994 года в соседней Руанде произошёл геноцид, за сто дней унёсший, по распространённым оценкам, не менее восьмисот тысяч жизней. Когда Руандийский патриотический фронт взял страну под контроль, через границу в восточный Заир ушло больше миллиона человек. В лагерях под Гомой, Букаву и Увирой вместе с беженцами оказались бывшие военные и ополченцы, организовывавшие убийства. Они сохранили в лагерях командную структуру, удерживали людей от возвращения и совершали вылазки через границу.

Заирские власти не стали, а во многом и не могли, ничего с этим делать. Восток страны к тому времени управлялся собственными комбинациями местных начальников, армейских командиров и вооружённых групп. Одновременно региональные политики раскручивали кампанию против конголезских тутси, банямуленге, которых объявляли чужаками и лишали прав.

18 октября 1996 года был официально объявлен Альянс демократических сил за освобождение Конго-Заира. Его возглавил Лоран-Дезире Кабила, ветеран восстаний шестидесятых, четверть века занимавшийся приграничной торговлей. За альянсом стояли Руанда и Уганда, позже к ним присоединилась Ангола. Первыми целями наступления стали лагеря беженцев. Их разогнали за несколько недель: сотни тысяч человек вернулись в Руанду, сотни тысяч ушли на запад в леса, и то, что происходило с ними дальше, стало предметом отдельных расследований ООН и правозащитных организаций, описывающих массовые убийства гражданских.

Затем колонна двинулась на запад и за семь месяцев прошла больше двух тысяч километров. Настоящих сражений почти не было. Города сдавались, гарнизоны разбегались или переходили на сторону наступающих, губернаторы уезжали заранее. Армия, которой годами не платили и которая понимала, что защищает не страну, а конкретного человека, воевать за этого человека не стала.

Мобуту в это время лечился от рака простаты в Европе и в страну возвращался урывками. В мае 1997 года при южноафриканском посредничестве состоялась встреча с Кабилой на борту корабля у берегов Конго; Кабила требовал только ухода президента. 16 мая Мобуту покинул Киншасу, 17 мая в город вошли силы альянса. Страна вернула себе название Демократическая Республика Конго.

Изгнанника приняло Того, но вскоре попросило уехать; убежище дало Марокко. 7 сентября 1997 года, через четыре месяца после бегства, Мобуту Сесе Секо умер в военном госпитале в Рабате. Его похоронили на европейском кладбище в Рабате.

Начались поиски денег. Оценки состояния расходились на порядок: Financial Times называла четыре миллиарда долларов, другие подсчёты давали от четырёх до пятнадцати. Швейцария заморозила активы семьи в 1997 году и держала их двенадцать лет. В 2009 году, после того как прокуратура сочла срок давности истёкшим, а суд отклонил последнюю жалобу, замороженное разблокировали: около 7,7 миллиона франков передали наследникам. Швейцарское внешнеполитическое ведомство официально выразило сожаление. Это всё, что удалось найти в одной из главных юрисдикций, где предполагались миллиарды.

### Имена, которые остались

Смерть Мобуту не закончила историю. Через год Кабила рассорился с руандийскими и угандийскими союзниками, приведшими его к власти, и началась война, в которую втянулись девять государств и десятки вооружённых группировок. Оценки потерь расходятся в разы: методики подсчёта смертности от голода и болезней в зоне конфликта спорны, и цифры называют от сотен тысяч до пяти с лишним миллионов человек. Самого Кабилу застрелил охранник в январе 2001 года, власть перешла к его сыну Жозефу, восток страны воюет до сих пор.

Объяснить это одним человеком нельзя. Но связь очевидна: за тридцать два года в стране так и не появилось ничего, что могло бы пережить смену власти. Не было ни армии, отвечающей перед государством, ни судов, ни налоговой службы, ни партийной системы, ни привычки решать споры голосованием. Была сеть личных обязательств, сходившаяся в одной точке. Когда точка исчезла, сеть распалась на куски, каждый из которых немедленно занялся своей долей рудников, дорожных постов и границ. В этом смысле Мобуту оставил после себя не разрушенную страну, а работающий метод, которым продолжили пользоваться другие.

От имён, которые он раздавал, почти ничего не сохранилось. Страна снова называется Конго. Озеро снова называется Альберт. Абакост носят изредка и с иронией, как ретро. Аэродром в Гбадолите зарастает травой и принимает несколько рейсов в месяц.

Уцелели Киншаса, Лубумбаши и Кисангани — те переименования, которые убрали с карты чужих королей и колониальных чиновников и никого не поставили на их место. Единственная часть кампании «подлинности», пережившая своего автора, оказалась той, где речь шла не о нём.
## Глава 4. Сьерра-Леоне. Сиака Стивенс — «Президент для друзей»


В Клайн-Тауне, на восточной окраине Фритауна, стоит длинный железнодорожный сарай. С 2005 года там музей. Коллекция собрана из того, что уцелело в старых мастерских: паровозы узкой колеи, вагоны, дрезины. Главный экспонат — салон-вагон, построенный на месте, в мастерских Клайн-Тауна, в 1961 году к визиту Елизаветы II. Гостиная, обеденный отсек, уборная, плетёные кресла на открытой площадке. Королева в Сьерра-Леоне тогда приехала, но программу поменяли, и по железной дороге она не проехала ни разу.

Через тринадцать лет проехать по ней уже не мог никто. Последний пассажирский поезд прошёл 17 ноября 1974 года по короткому отрезку от Клайн-Тауна до Ватерлоо. В 1975 году дорогу официально закрыли, рельсы начали снимать, а локомотивы, вагоны и всё, что содержало металл, продали на лом. Страна, где железная дорога появилась в 1896 году и связала порт с внутренними районами, осталась без неё целиком.

Сарай сохранился по недосмотру. Во время гражданской войны девяностых в мастерских жили беженцы, техника стояла под слоем ржавчины и считалась погибшей. В 2004 году британский офицер Стив Дэвис, служивший во Фритауне в международной военной миссии, взялся вместе с полутора десятками безработных молодых горожан разобрать завалы и отчистить то, что нашлось. Так появился первый в стране железнодорожный музей: помещение с остатками транспортной системы, которой государство лишило себя само.

О правлении Сиаки Стивенса, возглавлявшего Сьерра-Леоне с 1968 по 1985 год, написано много, и почти всё написанное сводится к слову «коррупция». Слово верное и слишком широкое. Оно не объясняет, почему страна, входившая в число крупных мировых поставщиков алмазов, за полтора десятилетия перестала их официально экспортировать, а вместе с алмазами потеряла железную дорогу, работающие суды, армию, способную воевать, и школы, способные учить. Разворовать государство можно, оставив его на месте. Здесь государство разбирали и распродавали по частям, без единого громкого жеста, из которого получился бы яркий эпизод для учебника.

### Колония, протекторат и рельсы

Собрано это государство было из двух половин, живших по разным правилам.

Фритаун начинался как поселение освобождённых рабов. Первая группа высадилась в 1787 году, за ней пришли чернокожие лоялисты из Новой Шотландии в 1792 году и ямайские маруны в 1800-м. После запрета работорговли в 1808 году поселение стало британской коронной колонией и базой флота, перехватывавшего невольничьи суда; за следующие полвека сюда свезли десятки тысяч «освобождённых африканцев» из разных народов Западной Африки. Из этой смеси сложилась отдельная общность со своим языком крио, христианскими церквями и школами. В 1827 году здесь открыли Фура-Бей-колледж, первое высшее учебное заведение западного образца в Африке южнее Сахары, и Фритаун получил прозвище «Афины Западной Африки».

Внутренние области жили иначе. Там были народы менде, темне, лимба и другие, свои вожди, свои порядки. В 1896 году британцы объявили над этой территорией протекторат, а через два года попытка ввести подушный налог на жилища вызвала войну, которую в литературе называют войной хижинного налога. Тогда же, с 1896 года, начали строить железную дорогу: главная линия дошла до Пендембу в 1908 году, ветка на Макени была закончена в 1915-м. Двести с лишним миль узкой колеи от Фритауна на восток и полсотни миль на север делали ровно то, для чего их клали: позволяли администрации попадать внутрь страны, а сырью попадать в порт.

Из этого выросла страна с двумя половинами, устроенными по разным правилам. Жители колонии считались британскими подданными и имели соответствующие права. Жители протектората, то есть подавляющее большинство населения, оставались «защищаемыми лицами». Разница выражалась не только в юридических формулах: школ, врачей, судов и должностей в приморской полосе было несопоставимо больше, чем в глубине.

Независимость 27 апреля 1961 года передала эту конструкцию новым владельцам, не изменив её. Первым премьер-министром стал Милтон Маргаи, врач из народа менде, лидер Народной партии Сьерра-Леоне. Партия опиралась на юг и восток и на союз с образованной верхушкой Фритауна. Север, откуда происходил Стивенс, в этой комбинации был поставщиком голосов и рабочих рук.

### Сержант, профсоюз и девять месяцев в Оксфорде

Сиака Пробин Стивенс родился 24 августа 1905 года в Мойямбе. Отец был лимба, мать — менде. Он учился в Альберт-академии во Фритауне, в 1923 году поступил в полицию и к 1930 году дослужился до сержанта первого класса и инструктора по стрелковой подготовке. С 1931 по 1946 год работал на железной дороге компании DELCO, соединявшей порт Пепел с железорудными разработками в Марампе, был стенографистом и начальником станции.

Дальше начинается то, что отличает его от большинства африканских политиков его поколения. В 1943 году он участвовал в создании Объединённого профсоюза горняков и пятнадцать лет был его первым освобождённым генеральным секретарём. В 1947 году получил стипендию Британского совета и девять месяцев изучал трудовые отношения в Раскин-колледже в Оксфорде — учебном заведении, созданном для рабочих и профсоюзных активистов. Он не сидел на юридических факультетах Лондона и не защищал диссертаций в Париже. Его политическое образование было практическим: как собрать людей, как договориться с администрацией, как считать голоса.

В 1951 году организация, к которой он принадлежал, вошла в состав вновь созданной Народной партии Сьерра-Леоне, и Стивенс получил в правительстве Маргаи портфель министра земель, шахт и труда. Через несколько лет он ушёл из партии, в 1958 году участвовал в создании Народной национальной партии, а в 1960-м основал Всенародный конгресс.

Спор, который вывел его в национальные лидеры, был конкретным. Стивенс и его сторонники требовали провести выборы до предоставления независимости, чтобы новый порядок начинался с голосования, а не с передачи власти уже сидящему правительству. Требование было неудобным для всех: для Лондона, который торопился, и для Маргаи, которому выборы были ни к чему. За десять дней до праздника в стране ввели чрезвычайное положение, Стивенса и его соратника Уоллеса Джонсона арестовали вместе с несколькими десятками активистов, и независимость Сьерра-Леоне встретила без лидера оппозиции на свободе.

Человек, который через семнадцать лет отменит в стране выборы вообще, начинал политическую карьеру с требования выборов, и требование это было справедливым.

### Тридцать минут премьерства

Выборы 17 марта 1967 года Всенародный конгресс выиграл с небольшим перевесом. Случай для тогдашней Африки исключительный: правящая партия проиграла голосование и должна была уступить место оппозиции. 21 марта генерал-губернатор Генри Джозайя Лайтфут-Бостон привёл Стивенса к присяге как премьер-министра.

Через считанные часы командующий армией бригадир Дэвид Лансана прервал это событие. Стивенса и генерал-губернатора взяли под домашний арест; формальным обоснованием служило то, что окончательный расклад в парламенте зависел от ещё не избранных представителей вождей, а значит, менять правительство было рано. 23 марта самого Лансану отстранила группа офицеров во главе с Эндрю Джуксон-Смитом, объявившая себя Национальным реформационным советом. Военные правили год с небольшим.

Стивенс уехал в Гвинею, к Ахмеду Секу Туре. В апреле 1968 года в казармах Фритауна взбунтовались унтер-офицеры, хунта пала, бригадир Джон Амаду Бангура возглавил временный совет, пообещал вернуть гражданское правление в течение недели и обещание выполнил. 26 апреля 1968 года Стивенс снова стал премьер-министром.

Он вернулся в страну, где только что доказали простую вещь: результат голосования держится ровно столько, сколько казармы согласны его признавать. Дальше вся его политика читается как затянувшийся ответ на этот урок. Он не стал делать армию сильнее и надёжнее. Он стал делать её слабее и ненужнее, а рядом с ней выстроил то, что подчинялось лично ему.

### Кто держит верёвку

В 1970 году в составе полиции появилось Подразделение внутренней безопасности, позже переименованное в Специальный отдел безопасности. Формально это была часть, обученная разгонять беспорядки. Фактически — вооружённая структура, подчинённая президенту напрямую, набранная в основном в провинциях и связанная с ним личной преданностью. Она получала лучшее снаряжение, чем армия, и оказалась именно тем инструментом, которого не хватало в марте 1967 года. Работы у неё было две: разбираться с политическими противниками и наводить порядок на алмазных полях, выдавливая оттуда тех копателей, что копали не на тех людей.

Регулярным войскам досталась обратная участь. Комиссия по установлению истины и примирению, работавшая после гражданской войны, сформулировала это без обиняков: опасаясь угрозы со стороны хорошо оснащённой армии, Стивенс лишал солдат нормальной подготовки и планомерно подавлял их боеспособность. Через двадцать лет эта политика скажется на поле боя.

23 марта 1971 года у дома Стивенса произошла перестрелка: бригадир Бангура, тот самый человек, чей мятеж вернул его к власти, попытался его сместить. Попытка провалилась. Бангуру и нескольких старших офицеров судили за измену и повесили в тюрьме Падемба-роуд. Среди арестованных по делу об армейском мятеже был капрал связи Фодей Санко, которого разжаловали и отправили в ту же тюрьму на семь лет.

Сразу после мартовских событий Стивенс воспользовался договором о взаимной обороне, подписанным с Гвинеей в декабре 1970 года. Около двухсот гвинейских военных прибыли во Фритаун охранять президента и оставались в стране до 1974 года. 19 апреля 1971 года Сьерра-Леоне стала республикой, а 21 апреля Стивенс принёс присягу как первый президент.

Дальше выборы превращались в формальность постепенно, а не одним указом. В 1973 году кандидатов оппозиции физически не пускали в помещения, где регистрировали документы; к концу выдвижения кандидаты Всенародного конгресса шли без соперников в 46 округах из 85, и Народная партия бойкотировала голосование. В 1977 году после студенческих выступлений, начавшихся в Фура-Бей-колледже, президент объявил чрезвычайное положение и назначил досрочные выборы; кампания сопровождалась насилием, оппозиция получила меньшую часть мандатов. 12 июня 1978 года провели референдум о новой конституции, вводившей однопартийное государство. Официальный результат — 2 152 460 голосов за и 63 186 против, то есть 97,15 процента. Цифра такова, что обсуждать её всерьёз не приходится.

Между этими датами располагается 19 июля 1975 года. В тот день в тюрьме Падемба-роуд казнили доктора Мохамеда Форну, бывшего министра финансов, ушедшего из правительства в 1970 году и оставшегося в оппозиции, вместе с несколькими осуждёнными по тому же делу о заговоре: среди них были журналист и бывший министр Ибрагим Баш-Таки, лейтенант Хабиб Лансана Камара и бригадир Дэвид Лансана, тот самый, что прервал присягу Стивенса в 1967 году. На следующий день тела выставили в открытых гробах у тюрьмы, и посмотреть на них пришла толпа.

### Корова пасётся там, где привязана

В Сьерра-Леоне есть поговорка на языке крио: корова ест там, где её привязали. Смысл простой и почти безобидный — пользуйся тем, что рядом. С правлением Стивенса эту фразу связали намертво, и она стала общим названием для системы, при которой должность рассматривается как участок для кормления. Приписывать её президенту как авторскую формулу нет оснований; она была народной задолго до него. Но описывала она его порядок точнее любого политического манифеста.

Работал этот порядок в первую очередь на алмазах. Аллювиальные месторождения на востоке страны, прежде всего в Коно, удобны тем, что камни лежат в речном гравии и добываются лопатой и ситом. Промышленная концессия здесь всегда соседствовала с тысячами старателей, а граница между легальной и нелегальной добычей была условной.

Эта двойственность возникла задолго до Стивенса. До середины пятидесятых добычей распоряжалась компания Sierra Leone Selection Trust, связанная с De Beers, и её монополия воспринималась местными жителями как договорённость европейцев с вождями поверх голов остальных. В 1955 году колониальная администрация монополию отменила и ввела схему добычи на аллювиальных участках по лицензиям. Расчёт был на то, что копатели легализуются. Вышло иначе: за несколько лет их количество выросло с нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч, оценки для второй половины пятидесятых доходят до семидесяти тысяч человек, в 1957 году в Коно начались беспорядки, а нелегальный вывоз камней превратился в отдельную отрасль со своими скупщиками и маршрутами. Стивенс получил в наследство не только рудники, но и готовую теневую экономику, которой оставалось найти покровителя наверху.

В 1970 году правительство забрало 51 процент акций компании Sierra Leone Selection Trust, работавшей под управлением De Beers, и на этой базе в 1971 году возникла Национальная алмазодобывающая компания. Национализацию объясняли тем, что доходы должны доставаться сьерралеонцам, а мелкие старатели должны получить свою долю. В 1973 году появилась кооперативная схема контрактной добычи, поданная как уступка местным копателям. Комиссия по установлению истины позже оценила её иначе: схема не столько помогла старателям, сколько укрепила теневую экономику президента.

Рядом с государственными структурами существовала сеть посредников, и главным среди них был Джамиль Саид Мохамед — уроженец Сьерра-Леоне из ливанской семьи, торговец алмазами с выходами на Антверпен. Его интересы со временем охватили рыболовство, строительство, туризм и авиаперевозки, а близость к президенту сделала его фигурой политической. В 1977 году экспортную пошлину на алмазы снизили с 7,5 до 2,5 процента, объясняя это борьбой с контрабандой; на практике мера увеличила долю, оседавшую у людей во власти. Министр финансов предупреждал, что страна теряет на нелегальном вывозе больше 160 миллионов долларов в год.

Цифры официального экспорта складываются в короткий и внятный ряд. В 1970 году — свыше двух миллионов каратов. В 1980-м — 595 тысяч. В 1988-м — 48 тысяч. Геология за эти годы не менялась, копать не переставали. Изменилось то, каким путём камни покидали страну: они уходили мимо всякой отчётности, а вместе с ними уходили пошлины, валюта и бюджет. В 1984 году остатки прежней компании перешли к фирме, связанной с Джамилем, а в 1986-м новые владельцы отказались от управления Национальной алмазодобывающей компанией, объявив её нежизнеспособной. Промышленная добыча в стране закончилась.

### Рельсы на металлолом

Судьба железной дороги решалась в те же годы и по той же логике.

Дорога и вправду была убыточной. Узкая колея, изношенный подвижной состав, медленный ход, растущая конкуренция автотранспорта. Правительству рекомендовали её закрыть, и такая рекомендация содержалась в исследовании, подготовленном по линии Специального фонда ООН. Любое министерство финансов на месте Стивенса рассматривало бы этот вариант всерьёз.

Есть и второе объяснение, которое приводят экономисты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон в книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные». Дорога шла на восток и юго-восток, то есть по областям, где Всенародный конгресс проигрывал, а Народная партия побеждала. Ослабить эти районы хозяйственно означало ослабить оппозицию политически. Прямых документов, где президент излагал бы такой расчёт своими словами, в открытом доступе нет, и утверждать о его мотивах с уверенностью нельзя. Известна последовательность действий: в 1968 году закрыли ветку на Макени, в 1971-м участок Кенема — Пендембу, в 1973-м линию обрезали до Бо, в ноябре 1974-го прошёл последний поезд, в 1975-м дорогу упразднили.

Разница между двумя объяснениями меньше, чем кажется, потому что решающим было не закрытие, а то, что сделали дальше. Убыточную дорогу можно законсервировать. Можно оставить насыпь, мосты и полосу отвода, чтобы вернуться к вопросу через десять лет. В Сьерра-Леоне сняли рельсы и продали металл. Локомотивы, вагоны, стрелки, крепёж — всё ушло в лом. Восстановить это невозможно ни за десять лет, ни за пятьдесят: страна не имеет железных дорог общего пользования до сих пор.

В этом и состоит характерная черта тогдашних решений. Каждое из них по отдельности имело объяснение, звучавшее разумно: убыточное предприятие закрыли, иностранную компанию национализировали, пошлину снизили ради борьбы с контрабандой, вооружённое подразделение создали для охраны порядка. И каждое оставляло после себя пустое место и небольшую сумму денег, которая доставалась узкому кругу.

### Саммит и пустая касса

Летом 1980 года Фритаун принимал саммит Организации африканского единства, и Стивенс стал её председателем на год. К встрече построили комплекс вилл для делегаций и конференц-центр. Оценки затрат расходятся, чаще всего называют около двухсот миллионов долларов — сумму, сопоставимую с существенной долей годового бюджета страны и заметной частью её валового продукта. Американский корреспондент, приехавший на саммит, описывал ту же неделю с другой стороны: замершие зарплаты, растущие цены и раздражение горожан.

Дальше пошли последствия, знакомые по многим похожим случаям: внешний долг, нехватка валюты, перебои с топливом и товарами, инфляция. Мировые цены на минеральное сырьё в начале восьмидесятых падали, официальный экспорт алмазов давно не работал как источник дохода, и государству нечем было закрывать разрыв. Соглашения с Международным валютным фондом требовали сокращения расходов, и сокращались в первую очередь школы, больницы и жалованье служащих. Учителя месяцами не получали денег, врачи уезжали, из бюджетных ведомостей исчезали работавшие люди и появлялись несуществующие.

Комиссия по установлению истины позже описала устройство этих лет через понятие «хищнического господства»: превращение политической должности и полномочий в личное богатство немногих за счёт всех прочих. Формулировка кажется отвлечённой, но у неё есть очень конкретное бытовое выражение. Государство сохраняло вывеску, штат и печати, но перестало делать то, ради чего существует: возить, лечить, учить, судить, платить. В 1982 году прошли первые выборы при однопартийной конституции, единственной законной партией в которых был Всенародный конгресс. К этому моменту исход голосования никого не занимал: парламент не решал ничего, потому что решать было нечего.

В 1984 году в Лондоне вышла автобиография Стивенса под названием «Чему меня научила жизнь». Небольшим тиражом, с рассуждениями о политической карьере, идеологиях и, среди прочего, о соблазне коррупции. Президенту было семьдесят девять лет, и он готовил себе выход.

Преемника выбрали в августе 1985 года: партия назвала кандидатом генерал-майора Джозефа Саиду Момо, командующего армией, человека, обязанного своим положением лично Стивенсу. 1 октября его утвердили на безальтернативном голосовании. 28 ноября 1985 года Стивенс передал ему полномочия и остался председателем партии.

Добровольный уход правителя после семнадцати лет во главе государства выглядел в тогдашней Африке достойно. Содержание передачи было другим. Момо получил страну без работающей железной дороги, без промышленной добычи алмазов, с армией, которую сознательно держали слабой, с внешним долгом и казной, в которой не было денег. Через полтора года новый президент объявил о раскрытом заговоре и арестовал первого вице-президента Фрэнсиса Мину; тот отрицал вину до конца и был повешен вместе с пятью другими осуждёнными 7 октября 1989 года. Джамиль Саид Мохамед, названный среди участников того же дела, успел покинуть страну.

### Что осталось

Сиака Стивенс умер во Фритауне 29 мая 1988 года, в возрасте восьмидесяти двух лет.

23 марта 1991 года небольшой отряд перешёл границу из Либерии и напал на посёлки в округе Кайлахун, на востоке страны, там, где алмазы. Группа называла себя Объединённым революционным фронтом, её возглавлял Фодей Санко — тот самый разжалованный капрал, отсидевший семь лет за участие в армейском мятеже 1971 года, а после освобождения зарабатывавший бродячей фотосъёмкой. Началась война, продлившаяся одиннадцать лет.

Армия, которую Стивенс двадцать лет держал в чёрном теле, оказалась не в состоянии остановить несколько сотен человек с автоматами. Алмазные поля Коно, где государство давно ничего не контролировало, стали источником денег для тех, кто их занял. Маршруты вывоза, посредники и покупатели остались прежними; изменилось лишь то, на что тратилась выручка.

Стивенса иногда описывают как трагического героя, чья справедливая обида переродилась в месть. Он и вправду начинал с профсоюза и с требования честных выборов, его арестовывали за неделю до независимости, и в круг, куда он хотел войти, его не пускали. Обида была настоящей. Но объяснение через обиду оставляет за скобками главное: систему, в которой он работал, он не только застал, но и достроил, а результат её работы был вполне предсказуемым для того, кто сидел внутри. Обиженного человека не заставляли продавать рельсы на лом, снижать пошлину на алмазы и держать армию без подготовки двадцать лет подряд.

Комиссия по установлению истины и примирению, разбиравшая причины войны после её окончания, сформулировала вывод одной фразой: центральной причиной конфликта стали укоренившиеся жадность, коррупция и кумовство, которые лишили страну достоинства и довели большинство её жителей до нищеты. Политическая власть превратилась в способ разбогатеть, а государство — в главный путь к личному обогащению. Отдельно комиссия отметила, что действия правящей партии, вытеснившие из политики всех несогласных, привели к полной утрате доверия к системе и к распространившемуся убеждению, что изменить что-либо можно только силой.
## Глава 5. Эфиопия. Менгисту Хайле Мариам — «Красный террор»

Семнадцатого апреля 1977 года подполковник Менгисту Хайле Мариам вышел на трибуну на площади Революции в Аддис-Абебе и разбил об асфальт несколько бутылок с красной жидкостью. Сколько именно бутылок, в разных описаниях говорится по-разному: называют и три, и больше. Что было внутри, тоже вопрос. Оратор объявил, что это кровь врагов революции. Осторожные историки пишут «жидкость, похожая на кровь», и на этом останавливаются, потому что состав никто не проверял и проверять не собирался.

Неопределённость была частью замысла. Если бы Менгисту хотел, чтобы все поняли: это подкрашенная вода, он сказал бы об этом. Он сказал обратное и оставил слушателей наедине с догадкой. Слух пошёл по городу в тот же вечер и работал лучше любого указа: власть заявила, что располагает кровью в количестве, достаточном для театрального жеста, и не считает нужным этого стесняться.

Речь была объявлением кампании. Несколькими месяцами раньше городские боевики Эфиопской народно-революционной партии начали убивать чиновников и активистов режима, и эту серию покушений власть назвала «белым террором». Ответом стал «красный». Смысл названия был понятен образованной части аудитории без пояснений: летом 1918 года большевики назвали свою кампанию так же. Менгисту, по свидетельствам участников заседаний Дерга, ссылку на образец не скрывал и говорил, что делает то же, что делал Ленин, потому что социализм иначе не строится.

Площадь под ним называлась площадью Революции всего три года. До этого она была площадью Мескель, по названию главного эфиопского церковного праздника, и через четырнадцать лет снова станет ею. Смена вывески отмечала событие, у которого мало аналогов в двадцатом веке: за несколько месяцев 1974 года в Эфиопии перестала существовать монархия, возводившая свою родословную к царю Соломону и царице Савской и опиравшаяся на эту родословную как на юридический документ. Император не был первым среди знатных. Он был звеном в цепи, освящённой церковью, и это объясняло, почему ему следует подчиняться.

Убрав императора, офицеры Дерга получили страну, в которой не осталось ни одного общепринятого ответа на вопрос, чем оправдана власть. Замену этому ответу они искали семнадцать лет: революция, партия, земельная реформа, победа в войне, союз с Москвой. Каждая работала недолго и требовала следующей. К апрелю 1977 года список приличных вариантов подходил к концу.

### Империя, у которой кончились объяснения

Хайле Селассие I правил с 1930 года, если считать от коронации, и с 1916-го, если считать от того момента, когда он стал регентом при императрице Заудиту. Он пережил итальянскую оккупацию, вернулся в 1941 году с британской помощью, сделал Аддис-Абебу столицей панафриканской дипломатии и добился, чтобы там разместилась штаб-квартира Организации африканского единства. К началу 1970-х ему было за восемьдесят, и государственная машина держалась главным образом на его личных решениях, принимать которые он стал реже.

Обрушила её засуха. В 1972–1973 годах в провинции Уолло погиб урожай, начался голод, и правительство предпочло не сообщать о нём ни своим гражданам, ни иностранцам. Восемнадцатого октября 1973 года британская телекомпания Thames Television показала в программе This Week фильм Джонатана Димблби «Неизвестный голод»: лагерь для голодающих на севере страны, кадры, к которым западный зритель тогда ещё не привык, и закадровый текст о том, что об этом никто не знал, потому что никто не хотел говорить. Фильм получил премию Британской академии, вызвал волну пожертвований и одновременно сделал невозможной прежнюю версию событий внутри самой Эфиопии.

Дальше сработала обычная механика: голод на севере, подорожание топлива после нефтяного кризиса, задержки жалованья в армии. В январе 1974 года взбунтовался гарнизон в Негелле на юге, куда плохо доходили и вода, и деньги. К февралю волнения перешли в другие части и в столицу, забастовали таксисты и учителя, вышли студенты. Требования были узкими: платить больше, снять коррумпированных министров, принять новую конституцию. Император уступал. Он сменил правительство, согласился на пересмотр конституции, повысил военным довольствие.

Уступки не остановили процесс, а задали ему темп. То, что происходило дальше, историки называют ползучим переворотом: армейский комитет арестовывал министров и сановников по одному, каждый раз объясняя, что действует в интересах императора и наводит порядок в его хозяйстве. Формально монарх оставался на месте, а круг людей, способных его защитить, сокращался неделя за неделей. К июню 1974 года представители воинских частей оформили этот комитет как Координационный комитет вооружённых сил, полиции и территориальной армии, известный по амхарскому сокращению Дерг. В нём было около сотни с лишним человек, почти сплошь младшие офицеры и унтер-офицеры, и в списке значился майор Менгисту Хайле Мариам, делегированный от артиллерийской части в Хараре.

Двенадцатого сентября 1974 года императора низложили. Накануне государственное телевидение показало фильм Димблби, смонтированный с кадрами дворцовой жизни; приём был грубый и подействовал безотказно. Хайле Селассие выслушал постановление в тронном зале и был увезён из дворца, по многочисленным описаниям того дня, на заднем сиденье «Фольксвагена-жука». Автомобиль в этой сцене запомнили лучше, чем текст постановления, и не случайно: он и был сообщением.

### Комитет без имени

Слово «дерг» означает по-амхарски всего лишь «комитет». Имена его членов первое время не публиковали, решения выходили за подписью учреждения. Это давало практическое преимущество: пока непонятно, кто именно распоряжается, невозможно составить заговор против конкретного человека. Оборотной стороной было то, что внутри самого комитета вопрос о старшинстве приходилось решать без правил, потому что никакой процедуры для этого не существовало.

Первым председателем стал генерал-лейтенант Аман Микаэль Андом, эритреец по происхождению, популярный в армии и склонный искать в Эритрее политическое решение вместо военного. Радикальное крыло Дерга требовало наступления. Спор закончился двадцать третьего ноября 1974 года: посланные за Аманом солдаты убили его в собственном доме. В ту же ночь в тюрьме Кэрчеле расстреляли около шестидесяти арестованных сановников прежнего режима, включая двух бывших премьер-министров. Суда не было, приговора тоже. Сообщение появилось задним числом.

Эта ночь задала правило на семнадцать лет вперёд. Место председателя переходило не по решению и не по голосованию, а по итогам стрельбы, и каждый следующий круг был уже предыдущего. После Амана комитет возглавил генерал Тэфэри Бенти, фигура заметно более декоративная; реальный вес постепенно набирал Менгисту, ставший заместителем председателя. Третьего февраля 1977 года на заседании постоянного комитета Дерга дело дошло до перестрелки, в которой Тэфэри Бенти и несколько его сторонников были убиты. Через несколько часов радио сообщило, что председателем стал подполковник Менгисту Хайле Мариам.

О самом Менгисту к этому моменту было известно мало, и он не спешил это исправлять. Родился он 21 мая 1937 года, происхождения был незнатного, что в стране с сословной иерархией долго оставалось предметом уколов. Военная служба дала ему то, чего не давало происхождение. По распространённым сведениям, в 1960-е он проходил обучение в США, в том числе на полигоне в Абердине в Мэриленде; о столкновении с американской расовой сегрегацией он позже рассказывал сам, и проверить эти рассказы нечем, как и многое в его биографии до 1974 года. Зато отлично проверяется другое: из ста с лишним офицеров, вошедших в Дерг летом 1974 года, к 1977-му у власти остался он.

### Смерть императора и её сокрытие

Двадцать седьмого августа 1975 года радио сообщило, что бывший император скончался от осложнений после операции. Тела не показали, похорон не устроили, место погребения не назвали.

Дальше почти семнадцать лет ничего не происходило. Семнадцатого февраля 1992 года, уже при новой власти, эфиопское радио передало, что останки Хайле Селассие найдены на территории дворцового комплекса, где он содержался под арестом: тело было замуровано в бетон рядом с его прежним рабочим кабинетом. В ноябре 2000 года их перезахоронили в соборе Святой Троицы в Аддис-Абебе.

Что произошло в ночь на 27 августа, точно не установлено. Эфиопская специальная прокуратура позже утверждала, что императора задушили по приказу Менгисту. Сам Менгисту в эмиграции это отрицал и настаивал на естественной смерти. Свидетельств, которые закрыли бы вопрос, в открытом доступе нет; надёжно известно лишь то, что смерть скрыли, а тело спрятали так, чтобы его не нашли.

Само это усилие говорит больше, чем любая из версий. Если бы Дерг считал старую легитимность пустой, ему было бы удобнее показать мёртвого старика и закрыть тему. Вместо этого власть, объявившая себя научной и материалистической, вела себя так, будто у покойного императора сохраняется опасная сила и лучше не давать ей ни могилы, ни даты. Расчёт частично оправдался и частично провалился. Внутри страны версия об операции держалась до конца режима. За её пределами она не работала вовсе: растафарианское движение на Ямайке, считавшее коронованного в 1930 году Хайле Селассие воплощением божества, известию о смерти попросту не поверило, и не верит до сих пор.

### Земля крестьянам, оружие кварталам

Первые годы Дерга не сводились к разрушению. Четвёртого марта 1975 года вышла прокламация, объявившая всю сельскую землю государственной собственностью, отменившая аренду и издольщину и закрепившая за крестьянской семьёй участок до десяти гектаров. Для юга страны, где помещичье землевладение было самым тяжёлым и где крестьянин отдавал землевладельцу значительную долю урожая, это была настоящая перемена, и памяти о ней хватило надолго. Летом того же года национализировали банки, страховые компании, крупные предприятия, городскую землю и доходные дома.

Проводить реформу поручили тем, кто мог поехать в деревню. С декабря 1974 года Дерг отправил в сельскую местность десятки тысяч старшеклассников, студентов и учителей: кампания называлась «Развитие через сотрудничество» и в обиходе просто «земеча». Университеты закрыли, участие сделали обязательным. Часть посланных занималась ликбезом и оформлением крестьянских ассоциаций, часть вступила в конфликт с местной администрацией и землевладельцами, некоторых убили. К концу 1975 года студентов начали возвращать в города. Военным быстро стало ясно, что молодые радикалы в деревне опаснее для них самих, чем для помещиков.

Национализация городского жилья потребовала аппарата, способного управлять недвижимостью в каждом квартале. Так появились кебеле, низовые городские комитеты. Первоначально они распределяли квартиры, собирали квартплату, выдавали справки и вели учёт жильцов. Ни один документ не предполагал, что через два года именно эти конторы будут решать, кто из соседей доживёт до утра. Но структура для этого подходила идеально: она знала поимённо всех жителей квартала, находилась в подчинении у режима и состояла из людей, которым сама власть дала должность и жильё.

Оставался спор о том, кто именно должен управлять революцией. Эфиопская народно-революционная партия, выросшая из студенческого движения, требовала передать власть гражданскому правительству и считала военных узурпаторами. Другая марксистская организация, Всеэфиопское социалистическое движение, известное как Мэйсон, выбрала сотрудничество с Дергом в расчёте направлять его изнутри. Обе стороны говорили примерно на одном языке и обе полагали, что переиграют военных. Ошиблись обе.

### Красный террор

Осенью 1976 года ЭНРП перешла к городской герилье: убийства чиновников, партийных кадров Мэйсона, активистов кебеле. Двадцать третьего сентября произошло первое из девяти официально перечисленных покушений на самого Менгисту. Режим ответил тем, что у него было в избытке.

Оружие раздали кебеле и созданным при них отрядам защиты революции. С этого момента карательная работа перестала быть делом армии и госбезопасности и превратилась в обязанность соседей. Комитет квартала получал разнарядку, проводил повальные обыски, устраивал собрания с самокритикой, где полагалось назвать имена, и составлял списки. Невыполнение плана означало, что подозрительным становится сам комитет. Механизм получился самоподдерживающимся: чтобы не попасть в список, надо было его пополнить.

После речи семнадцатого апреля 1977 года кампания пошла в полную силу. Убитых оставляли на улицах, иногда с прикреплённой табличкой о том, что это враг революции; убирать тело без разрешения запрещалось. Семьи, приходившие за телом, должны были заплатить за израсходованный патрон, причём суммы в сохранившихся свидетельствах разнятся, а сама практика подтверждается многими независимыми показаниями. Фонд Save the Children сообщал, что среди тел, собранных на улицах Аддис-Абебы, было не менее тысячи детей в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет.

Основной удар пришёлся по школьникам, студентам и молодым служащим, то есть по тем, кого сама революция три года назад вывела на улицу и отправила в деревню учить крестьян грамоте. Мэйсон, помогавший Дергу составлять эти списки, летом 1977 года попытался выйти из союза и был уничтожен следом, вместе со своим руководством. Тактически всё это было эффективно: к 1978 году организованная левая оппозиция в городах перестала существовать.

Сколько людей погибло, точно неизвестно, и разброс оценок здесь особенно велик: от нескольких десятков тысяч до цифр в сотни тысяч. Amnesty International называла верхние оценки в полмиллиона за весь период правления Дерга. Специальная прокуратура, работавшая в 1990-е годы, поимённо задокументировала десятки тысяч случаев и опросила тысячи свидетелей, но полного счёта не получила и она. Причина разброса не только в масштабе. Списки составляли те самые комитеты, которым полагалось вести учёт жильцов; тела уносили без документов, хоронили без имён, а часть архивов кебеле уничтожили в 1991 году вместе с режимом.

### Победа взаймы

Летом 1977 года выяснилось, что за происходящим в Аддис-Абебе внимательно следят соседи. В июле сомалийские войска вошли в Огаден, населённую этническими сомалийцами область на востоке Эфиопии, на которую Могадишо претендовал с момента получения независимости. Расчёт Сиада Барре был очевиден: армия противника обескровлена чистками, страна занята истреблением собственных горожан, север охвачен эритрейским восстанием. К сентябрю сомалийцы взяли Джиджигу и контролировали большую часть спорной территории.

Дальше произошла редкая по откровенности сцена холодной войны. Оба государства считались советскими союзниками и оба получали советское оружие. Москве предстояло выбрать, и она выбрала Эфиопию: страна крупнее, население больше, положение у Красного моря выгоднее. Сомали в ноябре 1977 года разорвала договор с СССР и выслала советских советников, после чего начала получать помощь с другой стороны.

Советская переброска техники в Эфиопию шла морем и по воздуху и по масштабу не имела прецедентов в Африке; оценки её стоимости начинаются с миллиарда долларов. Куба направила воинский контингент, численность которого в разных источниках оценивается примерно от двенадцати до семнадцати тысяч человек. Операцией руководила советская военная миссия во главе с генералом армии Василием Петровым. В феврале 1978 года началось наступление, кубинский батальон был переброшен вертолётами в тыл сомалийских позиций у перевала Кара-Марда, пятого марта эфиопские и кубинские части взяли Джиджигу, а двадцать третьего марта правительство объявило, что последний пограничный пункт возвращён.

Победа была настоящей, и присвоил её Менгисту. Тиглачинский монумент на проспекте Черчилля, построенный шестью годами позже, изображает эту войну как национальный триумф; барельефы с кубинскими солдатами на нём есть, а внятного объяснения, откуда взялись кубинцы, нет.

Счёт пришёл позже. За годы правления Дерга советские военные поставки оценивают величинами порядка десяти с лишним миллиардов долларов, и значительная часть этой суммы легла на страну долгом, о котором эфиопское правительство спорило с Москвой, а потом с Россией и после падения режима. Армию, спасённую внешней помощью, немедленно развернули на север, в Эритрею и Тыграй, где война шла без всякого сомалийского вторжения и не заканчивалась ничем. Эфиопия вышла из 1978 года с восстановленной границей, крупнейшими вооружёнными силами в регионе и хозяйством, которое эти силы не могло содержать.

### Голод, который увидел весь мир

Двенадцатого сентября 1984 года, к десятилетию низложения императора, в Аддис-Абебе учредили Рабочую партию Эфиопии. К празднику построили арки на дороге от аэропорта, украсили площадь Революции портретами классиков и провели парад, который Менгисту принимал с трибуны. Готовились несколько месяцев, и всё это время сведения о том, что на севере страны снова начался голод, из официальных сообщений вычищались.

Двадцать третьего октября 1984 года, через шесть недель после торжеств, Би-би-си показала репортаж Майкла Бёрка из лагеря в Кореме, снятый оператором Мохамедом Амином — тем самым, чьи фотографии из Кампалы девятью годами раньше сделали Иди Амина мировой знаменитостью. На этот раз в кадре не было ни одного политика. Репортаж разошёлся по телекомпаниям десятков стран за несколько дней.

Реакция получилась беспрецедентной по скорости. В декабре вышел благотворительный сингл Band Aid, собранный Бобом Гелдофом и Миджем Юром; тринадцатого июля 1985 года прошёл концерт Live Aid одновременно в Лондоне и Филадельфии, аудиторию которого оценивают в полтора-два миллиарда телезрителей, а собранные при нём и после него средства — в сотни миллионов долларов. Голод в Эфиопии стал первой гуманитарной катастрофой, которую западная публика переживала в режиме прямого эфира.

Помощь дошла и спасла многих. Одновременно выяснилось, что доставка еды в страну, ведущую войну со своим севером, не бывает нейтральной. Правительство контролировало маршруты и распределение, а районы, находившиеся под контролем повстанцев, получали помощь через сопредельный Судан и подпольные конвои. С конца 1984 года режим начал программу переселения: около шестисот тысяч человек в течение двух лет вывезли из северных провинций на юго-запад, часто силой, без подготовленного жилья и медицинской помощи, а следом развернули «вилладжизацию», сгон разбросанных дворов в укрупнённые деревни. Правозащитная организация Africa Watch в докладе «Evil Days» пришла к выводу, что больше половины смертности того голода следует отнести не на счёт погоды, а на счёт действий властей, из-за которых голод начался раньше, ударил сильнее и распространился дальше.

Из режима в те же годы начали уходить люди, которые до тех пор были его частью. Давит Уольде-Гиоргис, возглавлявший государственную комиссию по помощи и реабилитации и объехавший с ней западные столицы, в декабре 1985 года не вернулся из поездки и попросил убежища в США; позже он выпустил книгу «Красные слёзы».

Про эти деньги существует и более резкая версия. В 2010 году Всемирная служба Би-би-си выпустила материал о том, что значительные суммы помощи были обращены повстанцами на закупку оружия. История вызвала скандал, и в ноябре того же года Би-би-си принесла извинения, признав, что доказательств для такого утверждения было недостаточно. Из документально подтверждённого остаётся более скучное и более неприятное: продовольствие в этой войне было ресурсом, и распоряжалась им прежде всего та сторона, которая держала аэропорты и дороги.

### Кончился кредит

Во второй половине 1980-х поддержка, на которой держалась вся конструкция, начала иссякать. Москва при Горбачёве сокращала расходы на дальние войны и всё настойчивее советовала эфиопским товарищам договариваться с противником. В марте 1988 года эритрейские повстанцы разгромили правительственную группировку под Афабетом, и это была не пограничная стычка, а потеря целой армии вместе с техникой, которая тут же перешла к победителям.

Шестнадцатого мая 1989 года, пока Менгисту находился с визитом в ГДР, старшие офицеры попытались его свергнуть. Заговор возглавляли командующие уровня командармов, и в этом была вся его суть: свергать председателя пошли не студенты и не подпольщики, а те, кому он поручил вести войну. Попытку подавили за несколько дней. Министр обороны погиб, часть генералов убили при аресте, ещё двенадцать высших офицеров расстреляли по приговору трибунала в 1990 году. Армия, и без того проигрывавшая, лишилась почти всего своего командного слоя.

Дальше события шли по знакомому расписанию. В марте 1990 года Менгисту объявил отказ от марксизма-ленинизма, переименовал партию и разрешил частную торговлю. Смена вывески никого не убедила и ничего не изменила. Советский Союз доживал последние месяцы и поставок больше не обещал. Эритрейский фронт и созданная в Тыграе коалиция ЭНРДФ занимали провинцию за провинцией.

Двадцать первого мая 1991 года, в день своего пятьдесят четвёртого рождения, Менгисту вылетел из Аддис-Абебы и получил убежище в Зимбабве у Роберта Мугабе. Двадцать седьмого мая в Лондоне начались переговоры о будущем страны, на которых представитель уходящего правительства мог предложить уже только капитуляцию. Двадцать восьмого мая войска ЭНРДФ вошли в столицу. Семнадцать лет власти Дерга закончились без последнего боя, обещанного пропагандой.

### Приговор, которому некому исполниться

Новые власти сделали то, чего почти никто в Африке до них не делал: попытались судить прежний режим по документам. В 1992 году создали Специальную прокуратуру, которая пятнадцать лет собирала свидетельства, вскрывала захоронения и разбирала уцелевшие бумаги кебеле. Процесс над руководителями Дерга начался в 1994 году. Часть обвиняемых сидела в зале суда; главный обвиняемый находился в Хараре.

В Аддис-Абебе от той эпохи остались два сооружения, стоящие в паре километров друг от друга. На проспекте Черчилля по-прежнему стоит Тиглачинский монумент: пятидесятиметровая стела с красной звездой наверху, барельефы, кубинские солдаты, всё, что полагается памятнику победы. Его не снесли в 1991 году и не сносят сейчас; он просто стоит, и туристические справочники предупреждают, что фотографировать там не всегда разрешают.

Второе сооружение построило не государство. Мемориальный музей мучеников красного террора открыли в 2010 году усилиями объединения родственников погибших, и находится он на площади Мескель, которой вернули прежнее имя. Внутри витрины с орудиями пыток, фотографии убитых, которые приносили семьи, и кости, извлечённые из массовых захоронений. Снаружи каждый сентябрь по-прежнему жгут большой костёр в праздник Мескель, ради которого площадь когда-то и назвали, — в нескольких десятках метров от полок с черепами. Имена для этих полок собирали те же семьи, которые в семьдесят седьмом платили за израсходованный патрон.

В декабре 2006 года суд заочно признал Менгисту виновным в геноциде. В январе 2007 года его приговорили к пожизненному заключению, а в мае 2008 года апелляционная инстанция заменила приговор смертной казнью. Зимбабве выдавать его отказалась при Мугабе и, несмотря на отдельные заявления зимбабвийских чиновников после 2017 года, не выдала и позже. Он живёт в Хараре под охраной и, насколько известно, жив до сих пор.
## Глава 6. Чад. Франсуа Томбалбай — «Диктатор перевернутой пирамиды»

Летом 1974 года чадское правительство отправило около тысячи собственных чиновников в лагеря на юге страны. Журнал Time, написавший об этом в ноябре, перечислял, что там происходило: порка, нанесение шрамов на лицо, инсценировка погребения, одурманивающие снадобья и испытания на выносливость, среди которых называли ползание нагишом через термитник.

Это не было наказанием. Это было условием повышения по службе.

С середины 1973 года йондо, обряд посвящения народа сара, стал обязательным для всякого немусульманина, желавшего получить место в государственном аппарате, в правительстве или офицерский чин повыше. За неполный год через него провели около трёх тысяч южных служащих, включая двух министров и полковника. Человек, у которого на лице не было положенных отметин, переставал считаться кандидатом на должность.

Распоряжение исходило от президента, чья собственная биография складывалась из ровно противоположных вещей. Он вырос при протестантской миссии, учился у миссионеров, потом в педагогическом заведении в Браззавиле, работал школьным учителем, воевал за Свободную Францию и получил власть из французских рук по всем правилам процедуры. В 1973 году он перестал быть Франсуа и стал Нгартой. Столица перестала быть Форт-Лами и стала Нджаменой.

Самое важное в этой истории спрятано в скучной формулировке указа. Йондо не был общечадской традицией и даже общесарской: обряд практиковала одна из групп сара, той самой народности, из которой происходил президент. Для мусульман, а это примерно половина страны, участие в нём исключалось по определению. Государство ввело для себя вступительный экзамен, который большинство граждан не могло сдавать в принципе.

У этого решения долгая предыстория, и начинается она не в 1973 году и даже не в 1960-м, а в географии, которую Чад получил в наследство и не выбирал.

### Две географии одной страны

Территорию, которую французы в начале ХХ века собрали в колонию Чад, до этого никто не пробовал считать единым целым. На севере и в центре существовали мусульманские государства: Канем-Борну, Вадаи, Багирми. У них были конница, огнестрельное оружие, письменная традиция, налоги и внешняя торговля. Юг, где жили сара и родственные им земледельческие народы, государств такого типа не знал.

Отношения между этими мирами описываются документами довольно однозначно. Вадаи и Багирми регулярно отправляли отряды за пленными в земли сара; к XIX веку такие походы доходили до территории нынешней Центральноафриканской Республики. В мусульманской правовой рамке эти земли лежали за пределами дар аль-ислам и обозначались как дар аль-куфр, «страна неверия», что снимало вопрос о законности захвата людей. Насилие между самими султанатами шло по тем же правилам: в 1805 году Вадаи разбил Багирми, убил его правителя и продал в рабство около двадцати тысяч человек.

Точных цифр по вывозу людей с этой территории не существует, и всякий, кто называет круглое число вроде двух миллионов, оценивает, а не считает. Но масштаб был достаточным, чтобы через сто лет память о нём оставалась рабочим политическим аргументом.

Французское завоевание переставило эту конструкцию. Север сопротивлялся дольше и упорнее, юг оказался покорён быстрее и обошёлся дешевле. Дальше сработала обычная колониальная арифметика: вкладываться стали туда, где отдача выше и хлопот меньше. Юг получил хлопок, товарные хозяйства, дороги, миссии и школы. Миссионеры пришли туда, где не было ислама, и принесли с собой грамотность, а вместе с ней и единственный доступный африканцу социальный лифт.

С севером французы поступили проще. Обширная зона Борку-Эннеди-Тибести оставалась под военным управлением. Там стояли гарнизоны, не было школ, не было гражданской администрации в том виде, в каком она существовала на юге, и не было причин её заводить.

К концу колониального периода получилось так, что образованный чадец почти наверняка был южанином и, скорее всего, христианином или воспитанником христианской школы. Именно этот слой Франция и передавала власть. Пирамида действительно перевернулась, но перевернули её не потомки пострадавших, а колониальная администрация, руководствовавшаяся соображениями бюджета и удобства.

### Учитель, которого уволили

Франсуа Томбалбай родился 15 июня 1918 года в деревне Бессада неподалёку от Кумры, в южной части колонии. Начальную школу окончил при протестантской миссии в Форт-Аршамбо, нынешнем Сархе, затем учился в Браззавиле, административной столице Французской Экваториальной Африки, и получил профессию учителя. Во время войны он оказался среди тех африканцев, которые служили Свободной Франции.

Дальше его биография пошла по линии, которую французская администрация сама и проложила: школа, профсоюз, политика. В 1946–1947 годах он создал в Сархе местное отделение Чадской прогрессивной партии и собрал вокруг себя родственников, соседей и говорящих на сарских языках. Партию возглавлял Габриэль Лизетт, чернокожий колониальный чиновник, родившийся в Панаме, депутат французского Национального собрания и человек с настоящими связями в Париже.

В 1949 году французские власти лишили Томбалбая права преподавать за политическую активность. Он зарабатывал изготовлением кирпича. Через год возглавил партийную газету, которую вскоре закрыли. Для его последующего стиля это, вероятно, значило больше, чем годы учёбы: он рано узнал, что правила пишет тот, кто сильнее, и что доводы не помогают.

Партия тем временем росла. На выборах 1957 года ППТ и союзники взяли сорок семь мест из шестидесяти пяти, Лизетт сформировал первое африканское правительство Чада и продержался около года, пока от него не отошли традиционные вожди. В марте 1959 года партию возглавил Томбалбай, депутат от префектуры Среднее Шари, человек без парижских связей, но с прочной опорой на юге.

Устранение Лизетта он провёл так, что дальнейший стиль угадывался сразу. За неделю до провозглашения независимости, воспользовавшись тем, что тот находился за границей, Томбалбай добился объявления его негражданином и закрыл ему въезд в страну. Формальным основанием служило место рождения: человек, приведший чадскую партию к власти, оказался иностранцем. Лизетт остался во Франции и в чадскую политику больше не вернулся.

11 августа 1960 года Франсуа Томбалбай стал первым президентом независимой Республики Чад. Ему было сорок два года.

### Партия, ставшая государством

Первое, что новая власть сделала с политикой, — упразднила её. В январе 1962 года все партии, кроме ППТ, были запрещены. Появился специальный уголовный суд для политических дел. Тюрьмы начали наполняться.

Второе называлось африканизацией. Число французских чиновников в центральном аппарате сократилось с девяноста пяти в 1960 году до тридцати в 1963-м. На бумаге это выглядело как обретение самостоятельности. На практике места занимали те, у кого были дипломы, а дипломы были у южан, потому что школы стояли на юге. Африканизация превратилась в южанизацию, причём без чьего-либо злого умысла: колониальная система образования просто выдала результат, заложенный в неё за полвека до этого.

Последствия обнаружились там, где новые чиновники встретились с населением, которое до этого администрировали редко и издалека. Северяне и жители центра увидели присланных из столицы людей, не знавших ни языка, ни местных порядков, зато уверенных в собственном превосходстве и склонных решать вопросы через сбор денег. Это ощущение фиксируют и французские, и позднейшие исследовательские тексты почти одинаковыми словами.

На ощупь государство было таким. Страна размером больше Франции, Испании и Италии вместе взятых, без выхода к морю, без железных дорог, с одной товарной культурой — хлопком — и с бюджетом, который в значительной части держался на французских деньгах. Расстояние от столицы до северных субпрефектур измерялось не километрами, а неделями. Управлять такой территорией из Форт-Лами можно было либо очень терпеливо, либо с помощью грузовиков с солдатами. Терпения ни у кого не было.

В сентябре 1963 года в Форт-Лами арестовали трёх мусульманских политиков. Начались беспорядки, вышедшие за пределы столицы. 16 сентября армия разогнала демонстрацию; оценки числа погибших расходятся от девятнадцати до сотни, что само по себе говорит о качестве тогдашней отчётности. Национальное собрание распустили, ввели чрезвычайное положение, арестовали видных министров, связанных с прежней оппозиционной партией. В декабре 1963 года прошли выборы, на которых баллотировались только правительственные кандидаты. Однопартийное государство было достроено за три года.

Местью за работорговлю это не объясняется. Томбалбай убирал не только северян. Лизетта он убрал раньше всех прочих, а генералов, которых посадит потом, звали Маллум, Думро и Джого, и все они были южанами. Логика была не этнической, а простой: рядом с президентом не должно оставаться людей с собственной опорой. Этническая рамка появлялась там, где ею было удобно пользоваться.

### 1965: налог и гарнизон

Гражданская война в Чаде началась не из-за древних обид, а из-за двух вполне бюрократических решений, принятых почти одновременно.

В январе 1965 года Франция передала чадским властям зону Борку-Эннеди-Тибести, которой до того распоряжались французские военные. В Бардаи, центр субпрефектуры Тибести, приехали гарнизон и администраторы. Люди, которых прежде почти не касалась никакая администрация, впервые столкнулись с ней вплотную: с налогами, с реквизициями, с произволом мелких начальников. В том же году в Бардаи погиб чадский солдат, армия провела карательную акцию против жителей, и с этого в горах Тибести началась вооружённая вражда, которая не прекращалась потом десятилетиями.

Второе решение касалось денег. В префектуре Гера, в центре страны, власти резко подняли подушный налог, местами втрое, объяснив это займом на нужные области проекты. 2 сентября 1965 года в селении Мангальме начались волнения, быстро охватившие всю префектуру. Погибли около десяти представителей власти, включая депутата Национального собрания. Правительство отправило армию, и подавление стоило примерно пятисот жизней.

Началось всё не там, где полагалось бы по привычной схеме. Гера — это центр Чада, а не мусульманский север. Тибести — крайний север, куда государство до 1965 года не доходило вовсе. Общим у этих мест было не вероисповедание, а то, что администрация появилась там внезапно и вела себя как в чужой стране.

22 июня 1966 года в суданском городе Ньяла разрозненные оппозиционные группы объявили о создании Фронта национального освобождения Чада, ФРОЛИНА. Организация с самого начала была рыхлой, состояла из фракций с несовпадающими целями и оставалась такой всю свою историю. Но у неё появилось имя, а у восстаний, которые до того выглядели крестьянскими бунтами, появилась вывеска.

### Чужие штыки, чужие деньги

К концу 1960-х чадская армия перестала справляться. 18 марта 1969 года Франция начала операцию «Лимузен» — свою первую крупную военную кампанию в Африке после алжирской войны. Численность французского контингента в Чаде тех лет обычно оценивают примерно в полторы-две тысячи человек, включая советников и инструкторов, работавших внутри чадских частей.

Вместе с солдатами приехали гражданские. Миссия административной реформы под руководством Пьера Лами занималась тем, чем в независимом государстве вообще-то занимается правительство: разбиралась, почему налоги собираются именно так, что делают префекты и как устроено местное управление. Президент суверенной страны принимал у себя иностранную комиссию, изучавшую его чиновников.

Отношения с французскими военными складывались соответственно. Командующим сначала назначили бригадного генерала Мишеля Арно. Однажды Томбалбай вызвал его на заседание совета обороны и приказал уничтожить всех арабов, живших в Нгуре под столицей, поскольку те, по его мнению, не заслуживают называться чадцами. Арно ответил, что он французский генерал и геноцидом заниматься не будет. Помолчав, президент велел ему улетать во Францию первым же рейсом. В конце сентября Арно сменил генерал Кортадельяс, с которым дело пошло глаже.

Военный результат кампании был достигнут, и цена его известна плохо. Французские и чадские силы применяли методы, которые исследователи французского вмешательства описывают прямо: создание множества местных ополчений, дробивших государственную власть, малоразборчивые удары с воздуха и поддержка правительственной армии, разбиравшейся ещё меньше. Сколько при этом погибло людей, надёжно не подсчитано; цифры, которые встречаются в популярных пересказах, восходят к оценкам, а не к документам.

Для самого Томбалбая победа оказалась скверной новостью. Она была чужой. Восстание подавили иностранные войска, реформу управления писали иностранные чиновники, и это видели все, включая его собственных офицеров.

Тогда он попробовал сменить покровителя. Отношения с Ливией, где в 1969 году к власти пришёл Каддафи и откуда с 1971 года шла основная помощь повстанцам, были разорваны. В апреле 1972 года их восстановили при французском нажиме и посредничестве Нигера. Осенью того же года Чад разорвал отношения с Израилем — шаг, рассчитанный на арабские деньги и на то, что Триполи перестанет снабжать ФРОЛИНА. В декабре 1972 года стороны подписали договор о дружбе. Сообщалось также о секретной договорённости от 28 ноября, по которой Чад уступал Ливии полосу Аозу, а Каддафи обещал крупную сумму; документального подтверждения этой сделке в открытых источниках нет, и историки говорят о ней осторожно.

К 1973 году положение выглядело так. Войну выиграли французы. Управление налаживали французы. Внешняя политика была перевёрнута ради денег, которых, судя по дальнейшему, толком не пришло. Сахель третий год подряд горел от засухи, и хлопковый юг, главный источник доходов страны, беднел вместе со всеми. У президента оставался один невыработанный ресурс — собственная культурная легитимность на юге, среди тех, кто и так составлял его опору.

Он решил её использовать.

### Аутентичность

В августе 1973 года Томбалбай распустил Чадскую прогрессивную партию, которой руководил четырнадцать лет, и объявил о создании Национального движения за культурную и социальную революцию. Одновременно началась кампания, которую называли то «аутентичностью», то «чадитюд».

Внешняя её часть напоминала то, что в те же годы делал Мобуту в Заире, и выглядела почти безобидно. Президент Франсуа стал Нгартой. Форт-Лами, названный в честь французского офицера, стал Нджаменой. Гражданам предписали отказаться от европейских имён. С переименованием столицы страна согласилась молча: Нджаменой её называют полтора миллиона жителей и сегодня, почти никогда не вспоминая, кто и зачем это придумал.

Вторая часть началась в ноябре 1973 года и была устроена иначе. Государственным служащим предписали пройти традиционное посвящение. Для южан-немусульман это означало йондо.

В своём исходном виде обряд был делом общины: к нему готовили заранее, он проводился в определённых местах и в определённые годы, у него был смысл, понятный тем, кто его проходил. То, что делалось с 1973 года, к этому имело отношение примерно такое же, какое парадная форма имеет к войне. В лагеря отправляли взрослых людей с должностями, у которых не было ни подготовки, ни выбора, ни малейшего интереса. С середины 1973-го по апрель 1974 года через процедуру провели около трёх тысяч служащих. В июле 1974-го, по сообщению Time, на юг отправили ещё около тысячи чиновников.

Церкви кампания задела прямо. В ноябре 1973 года из страны выслали шесть семей и шесть одиноких миссионеров одной только баптистской миссии, задержали тринадцать баптистских пасторов, закрыли баптистские храмы и школы в сарских районах; последний баптистский врач-миссионер покинул Чад к концу мая 1974 года. Христианская печать того времени сообщала о разграбленных домах пасторов, об угрозах, о детях, которых увозили в лагеря принудительно, о пасторе, застреленном за отказ отдать сыновей.

Дальше начинается область, где источники слабее всего. Самые страшные подробности этой истории известны по сообщениям западной прессы 1974 года. Time писал, что чернокожего проповедника зашили внутрь тамтама и уморили голодом, пока барабанщики били по коже, что тела нескольких христиан находили закопанными по шею с головами, облепленными муравьями, и что, по некоторым сведениям, с ноября предыдущего года были убиты более ста тридцати местных протестантских пасторов и церковных активистов. Это репортаж военного времени из страны без работающей юстиции, без независимой прессы и без комиссии, которая потом что-либо проверила бы. Опровержений тоже нет, а общая картина преследования церквей подтверждается независимо от Time. Разумнее считать эти сведения тем, чем они являются: свидетельством современников, которое никто не смог ни подтвердить, ни опровергнуть.

Что можно сказать без оговорок, так это к чему кампания привела политически, и здесь исследователи единодушны. Она ударила по самому Томбалбаю.

Расчёт был на возвращение поддержки традиционалистов сельского юга. Результат оказался обратным, потому что обряд принадлежал не «Африке» и даже не всем сара, а одной из их групп. Для остальных южан это было не возвращение к корням, а чужой обычай, навязанный государством. Для христиан — прямое требование участвовать в жертвоприношениях предкам. Для мусульман — закрытая дверь в государственную службу, оформленная как культурная политика. Кампания, задуманная ради единства, рассорила юг внутри себя по клановым и религиозным линиям и одновременно подтвердила северянам всё, что они и так думали о столице.

Есть и личная деталь, которую передавала церковная печать 1974 года: Томбалбай вырос в баптистской семье и когда-то был подвергнут церковному взысканию, о чём, как утверждали, не забыл. Проверить это невозможно, и объяснять государственную политику застарелой обидой было бы слишком удобно.

### Чёрные овцы и последняя чистка

Пока государство отправляло чиновников на посвящение, президент искал заговоры.

В 1973 году по обвинению в «политическом колдовстве» арестовали начальника штаба армии генерала Феликса Маллума, а с ним партийных деятелей и офицеров, включая генералов Жака Думро и Негю Джого. Кальтуму Нгуембанг, бывшую руководительницу женской организации ППТ, судили за то, что она наняла колдунов, велела проколоть глаза чёрной овце, символизировавшей президента, и закопать её живьём. Дело так и осталось в истории под названием «заговор чёрных овец».

Логика тут прослеживается, и она неприятнее, чем простое безумие. Президент, сделавший обряд предков пропуском в государственную службу, всерьёз принял и обратную сторону этого мира. Если духи работают на власть, значит, они могут работать и против неё. Государство, признавшее ритуал частью служебной аттестации, довольно быстро получило ритуал в качестве состава преступления.

К этому добавлялись обычные вещи: произвольные повышения и понижения, аресты без объяснений, невозможность понять, за что именно исчез сосед по кабинету. Антуан Банги, с 1962 года входивший в правительство, попал в тюрьму в 1972-м и просидел до 1975-го; в 1980 году он издал во Франции воспоминания под названием «Узник Томбалбая», одно из немногих подробных свидетельств изнутри режима.

Весной 1975 года президент взялся за жандармерию. 2 апреля арестовали её начальника полковника Джиме и майора Альфонса Котигу — формально за побеги заключённых. По всем признакам готовилась новая чистка в армии. Офицеры это поняли.

### Тринадцатое апреля

В ночь на 13 апреля 1975 года подразделения из лагеря Борахо, примерно в пятидесяти пяти километрах от столицы, двинулись к Нджамене. Колонну вёл лейтенант Димтолаум. Американский дипломат, чей дом стоял между армейским лагерем и резиденцией президента, вспоминал потом, что стрельба разбудила его около трёх часов ночи; накануне он отправил в Вашингтон депешу, в которой отводил Томбалбаю ещё от трёх до шести месяцев.

В пять утра у президентской резиденции начался бой с Чадскими ротами безопасности, личной охраной президента. Исход решило прибытие подкреплений, которые привёл исполнявший обязанности командующего армией Ноэль Миларев Одингар; он же принял командование над восставшими. В ходе боя Томбалбай был смертельно ранен и вскоре умер. В половине девятого начальник охраны полковник Селебиани выступил по радио с призывом к своим сдаваться, и стрельба прекратилась.

Одингар объявил, что вооружённые силы исполнили свой долг перед Богом и нацией. Из тюрьмы выпустили офицеров, арестованных по делу о чёрных овцах, и 15 апреля Феликс Маллум возглавил Высший военный совет. Конституцию приостановили, партии и Национальное собрание распустили. Всё указывает на то, что Париж о готовящемся знал и не возражал.

Известие о смерти президента вывело людей на улицы Нджамены. Тысячи горожан танцевали.

Томбалбая свергли не северные повстанцы, против которых он воевал десять лет. Его убили его собственные офицеры-южане, представители того самого слоя, ради которого и в интересах которого была устроена вся конструкция. Одингар был сара. Маллум был южанином. Люди, которых отправляли ползать через термитник, оказались единственными, у кого хватало оружия и близости к президенту, чтобы этот вопрос закрыть.

Перевёрнутая пирамида в итоге перевернулась ещё раз, причём внутри собственного основания.

### Что осталось

Маллум обещал примирение и не смог его обеспечить. К концу 1970-х распалась и его власть: в 1979 году Нджамена превратилась в поле боя между вооружёнными группировками, и страна на несколько лет перестала существовать как государство в каком-либо рабочем смысле.

В 1982 году власть взял Хиссен Хабре, бывший командир одной из фракций ФРОЛИНА, северянин. Его правление воспроизвело худшее из прежнего с обратным знаком. Чадская комиссия по расследованию в 1992 году составила поимённый список 3806 человек, погибших в заключении или казнённых без суда между 1982 и 1990 годами, и оценила общее число жертв в сорок тысяч. Human Rights Watch, разобравшая в 2001 году архив политической полиции Хабре, найденный в брошенном здании, эту оценку не подтверждает: по её данным, документы позволяют назвать 1208 погибших поимённо и 12 321 человека, пострадавшего от нарушений. В 2016 году Хабре был осуждён специальным трибуналом в Сенегале — редкий случай, когда счёт всё-таки предъявили.

В 1990 году Хабре сверг Идрис Деби, тоже северянин, правивший тридцать один год и погибший в 2021 году; власть перешла к его сыну. За шестьдесят с лишним лет независимости Чад ни разу не менял правителя мирным путём.

О могиле Томбалбая говорят по-разному. По одной версии, его тайно похоронили в Файя-Ларжо, глубоко на севере, среди людей, с которыми он воевал. По другой, которую пересказывал американский дипломат со слов очевидцев, тело погрузили в старый транспортный самолёт и сбросили где-то над пустыней, чтобы к нему нельзя было ходить. Ни та ни другая версия не подтверждена документом. Государство, которое он оставил после себя, не сумело оформить бумагу даже на собственного основателя: у первого президента Чада нет ни признанной могилы, ни свидетельства о погребении, ни места, куда могли бы прийти те, кто танцевал в апреле на улицах Нджамены, и те, кого он отправлял в лагеря.
## Глава 7 Ливия. Муаммар Каддафи — «Человек, который взял на себя слишком много»

### Пятнадцать минут

23 сентября 2009 года на трибуну Генеральной Ассамблеи ООН поднялся человек, который правил своей страной сорок лет и ни разу за эти сорок лет здесь не выступал. Регламент общей дискуссии рекомендует главам государств и правительств укладываться в пятнадцать минут. Муаммар Каддафи говорил около полутора часов; в отчётах называют от девяноста до девяноста шести минут.

В Нью-Йорк он приехал действующим председателем Африканского союза, и часть речи была по делу: постоянное место для Африки в Совете Безопасности, больше полномочий Генеральной Ассамблее, меньше полномочий пятёрке с правом вето. Совет Безопасности он предложил переименовать в совет террора. Дальше речь пошла вширь. Требование выплатить Африке 7,77 триллиона долларов за колониальный период. Свиной грипп и подозрительные обстоятельства его появления. Убийство Джона Кеннеди, которое, по его мнению, никто как следует не расследовал. Предложение перенести штаб-квартиру ООН из Нью-Йорка куда-нибудь восточнее.

В руках он держал брошюру с уставом ООН и время от времени ею потрясал. Ближе к концу выступления он вырвал из неё страницу и бросил книжку через плечо.

Примерно на семьдесят пятой минуте ливийский переводчик Фуад Злитни перестал переводить, и речь до конца дотянула Раша Аджальякин, глава арабской секции ООН. Нью-йоркские газеты написали, что Злитни не выдержал и произнёс в микрофон, что больше не может. Сам он потом это отрицал: сказал, что мог попросить о подмене, может быть, щёлкнул пальцами коллеге, но никаких заявлений не делал. Ливийская делегация настояла на своих переводчиках заранее, объяснив, что лидер будет говорить на диалекте, понятном только своим. В зале он говорил на литературном арабском.

Из этой сцены обычно делают вывод о старике, потерявшем чувство меры. Но интереснее в ней другое, чисто юридическое обстоятельство. Человек, разорвавший устав международной организации, сам не занимал в собственной стране никакой государственной должности. Он не был ни президентом, ни премьер-министром, ни министром, ни депутатом. С марта 1979 года его официальный статус звучал как «братский лидер и руководитель революции» — формулировка, не предусмотренная ни одним законом и ничего не обязывавшая. Ливией управляли народные конгрессы и народные комитеты. Каддафи, если верить документам, ими не управлял.

Это была не мелкая причуда, а конструкция. На пустоте, оставленной вместо должности, ливийское государство простояло сорок два года.

### Капитан, который не стал генералом

1 сентября 1969 года группа младших офицеров ливийской армии, называвших себя свободными офицерами, за несколько часов заняла казармы, радиостанцию и правительственные здания в Триполи и Бенгази. Обошлось без стрельбы. Королю Идрису I было восемьдесят, он лечил больную ногу на турецком курорте и возвращаться не стал.

Переворот возглавил двадцатисемилетний капитан из племени каддафа, выросший в бедуинской семье под Сиртом. Первое, что делает молодой офицер, взявший власть, — производит себя в генералы. Каддафи произвёл себя в полковники и остался полковником до конца жизни. Приём он будет повторять постоянно: отказ от очевидного знака власти работает лучше самого знака, потому что превращает человека в исключение из правил.

Причины, по которым монархия рухнула, лежали на поверхности. Ливия к концу шестидесятых была одной из беднейших стран, где недавно нашли очень много нефти, и почти всё, что с этой нефтью происходило, решалось за пределами страны. Под Триполи стояла американская авиабаза «Уилус» — крупное хозяйство с тысячами военнослужащих и их семей, школой, кинотеатром и пляжем. Для поколения, выросшего на радиопередачах Гамаля Абделя Насера, база была наглядным доказательством того, что независимость страны существует только на бумаге.

Новая власть занялась этим сразу. Американцы ушли с «Уилуса» 11 июня 1970 года; церемония заняла пять минут, ливийский военный оркестр сыграл оба гимна. Осенью того же года из страны выслали итальянскую общину, оставшуюся с колониальных времён. Даты этих двух событий стали государственными праздниками.

### Как научиться выигрывать

Настоящую школу Каддафи прошёл на нефти, и урок он вынес из неё вполне определённый: правила уступают, если на них надавить в нужной точке.

Ливийская нефть была лёгкой, малосернистой и лежала близко к Европе, то есть заменить её быстро европейские нефтепереработчики не могли. Это давало Триполи рычаг, которого не было у стран Залива.

7 декабря 1971 года Ливия объявила о национализации всех активов British Petroleum. Поводом послужило не то, о чём обычно пишут. За неделю до этого Иран занял три спорных острова в Персидском заливе, находившихся под британской защитой, и Лондон ничего не сделал. Каддафи наказал Британию за чужие острова, забрав концессию в пустыне Сарир. Логика была демонстративной: если гарантия ничего не стоит в Заливе, то и права в Ливии ничего не стоят.

1 сентября 1973 года, в четвёртую годовщину переворота, ливийское правительство объявило о национализации 51 процента активов девяти крупных международных нефтяных компаний. Через полтора месяца началось арабское нефтяное эмбарго, и цена барреля пошла вверх независимо от чьих-либо усилий. Но в Триполи выводы уже были сделаны, и они были не про рынок. Государство, у которого есть нужный всем товар, может в одностороннем порядке переписать договор, и ему за это ничего не будет.

Тот же вывод он немедленно попробовал применить к политике. 1 сентября 1971 года в Ливии, Египте и Сирии одновременно прошли референдумы о создании Федерации арабских республик; в Ливии за высказались 98,6 процента при явке под 95. Федерация просуществовала на бумаге до 1977 года и не сделала ровным счётом ничего, потому что три её участника по-разному понимали, кто в ней главный. Идея объединения арабского мира была для Каддафи не декорацией: он возвращался к ней всю жизнь, предлагая слияние то Египту, то Тунису, то Сирии, то Судану. Ни одно из этих объединений не пережило стадии коммюнике.

Деньги тем временем пошли внутрь страны. Здесь у режима начинается та часть биографии, которую сегодня вспоминают его сторонники, и вспоминают не на пустом месте.

### Вода из-под пустыни

К концу шестидесятых большинство взрослых ливийцев не умели читать; оценки расходятся, но порядок величины сомнений не вызывает. К 2009 году грамотными были около 89 процентов населения старше пятнадцати лет. Продолжительность жизни при рождении, по данным ВОЗ, к тому же году составляла 72,3 года; в начале шестидесятых она была примерно на двадцать пять лет меньше. Доклад ООН о человеческом развитии за 2010 год дал Ливии индекс 0,755 и 53-е место в мире, первое в Африке.

Считать эти цифры пропагандой было бы неправильно. Их собирали международные организации по обычным методикам, и они описывают реальную перемену в жизни примерно шести миллионов человек. Ребёнок, родившийся в Ливии в 1969 году, с большой вероятностью не научился бы читать. Ребёнок, родившийся там в 1985-м, шёл в школу, и школа была бесплатной, как и больница, и университет, и учёба за границей, если её удавалось получить.

Самым наглядным вложением стала Великая рукотворная река. 28 августа 1984 года Каддафи заложил первый камень в Сарире. Проект должен был поднять ископаемую воду Нубийского водоносного горизонта из-под Сахары и привести её трубами к средиземноморскому побережью, где живёт почти всё население страны. Четыре тысячи километров труб, проектная производительность 6,5 миллиона кубометров в сутки, оценочная стоимость около 25 миллиардов долларов, оплаченных из нефтяных доходов.

Вода в этом горизонте накопилась примерно сорок тысяч лет назад и не возобновляется. Инженеры это знали с самого начала, и в этом смысле проект был не столько водоснабжением, сколько очень длинным авансом, взятым у будущего. Что вполне соответствовало устройству ливийской экономики в целом.

У благополучия была ровно одна опора — нефть, распределяемая государством. Работа, жильё, стипендия, поездка на учёбу за границу приходили по государственной линии, и по ней же могли не прийти. Молодые ливийцы получали дипломы за казённый счёт и упирались в экономику, где почти всё рабочее место было бюджетным, а очередь на него шла через людей, а не через процедуры. Международная организация труда позже будет фиксировать у Ливии самую высокую молодёжную безработицу в Северной Африке.

### Государство без адреса

В 1975 году вышла первая часть «Зелёной книги», в 1977-м вторая, в 1981-м третья. Три тонкие брошюры излагали «третью всемирную теорию» — предполагаемую замену и капитализму, и коммунизму.

Читаются они странно, но не бессвязно. Логика там есть, и она последовательно ведёт в одну сторону. «Парламент — это неверное представительство народа, а парламентские системы — ложное решение проблемы демократии». «Представительство есть обман». «Партия — современная форма диктатуры». «Плебисциты — обман демократии». Голосование объявлено фикцией, потому что избиратель, сказавший «да» или «нет», на самом деле своей воли не выразил. В третьей части автор объясняет, чем женщина отличается от мужчины, и главным доводом служит менструация, которую он всерьёз называет ежемесячной болезнью.

Из этих посылок следует система, где нет ни выборов, ни партий, ни парламента, ни, если довести мысль до конца, персональной ответственности. 2 марта 1977 года в Себхе Всеобщий народный конгресс принял Декларацию об установлении власти народа. Страна получила название Великая Социалистическая Народная Ливийская Арабская Джамахирия, Коран был объявлен законом общества, Совет революционного командования упразднён. Ещё через два года, в марте 1979-го, Каддафи вышел из состава руководства конгресса вместе с ближайшими соратниками. С этого момента у него не было ни кабинета, ни подписи, ни срока полномочий.

Практическая власть переехала в революционные комитеты, созданные в 1977 году. Они не были органом власти в юридическом смысле и потому могли делать что угодно: следить, арестовывать, судить, казнить. Публичные казни стали годовым обрядом. 7 апреля 1976 года студенты университетов Триполи и Бенгази вышли требовать выборов и гражданского правления; ровно через год, 7 апреля 1977-го, в Бенгази публично повесили студентов Омара Дабоба и Мухаммеда Бен Сауда. Эту дату отмечали казнями почти до конца восьмидесятых. В 1984 году в Бенгази повесили студента Садека Хамеда аш-Шувейди, и запись казни показывали по государственному телевидению; плёнку нашли и обнародовали уже после падения режима.

Логическим пределом системы стала тюрьма Абу-Салим в Триполи. 28 июня 1996 года там начался бунт из-за условий содержания. 29 июня заключённых расстреляли во дворах. Human Rights Watch, опросившая выжившего работника кухни Хусейна аш-Шафаи, оценивает число убитых примерно в 1200 человек из 1600–1700 сидевших там на тот момент; в ливийских списках, найденных в 2011 году, чаще фигурирует цифра 1270. Государство пять лет отрицало, что вообще что-то произошло. Семьи продолжали носить передачи. Позже родственникам предлагали деньги в обмен на отказ от претензий.

Никто за это не отвечал, и отвечать было некому. Приказ не был подписан ведомством, у которого есть название и глава. В стране, где вся власть принадлежит народу, у смерти 1200 человек нет автора.

Изнутри это выглядело так. Формально ливиец состоял в местном народном конгрессе, обсуждал там повестку, спущенную сверху, и голосовал поднятием руки. Формально исполнительная власть принадлежала народным комитетам, укомплектованным такими же соседями. Формально всё это венчал Всеобщий народный конгресс, куда съезжались делегаты со всей страны. Ни одно звено этой конструкции не могло ни назначить, ни снять, ни даже вызвать для объяснений человека, который принимал решения. Он находился рядом с системой, а не внутри неё, и именно поэтому у него не было ни одного начальника и ни одной обязанности.

У такого устройства есть побочный эффект, о котором обычно забывают. Оно не производит преемников. Должность можно передать, полномочия можно наследовать, а личное положение вне закона не передаётся никому. К двухтысячным на роль наследника примеряли Сайфа аль-Ислама, второго сына, который вёл переговоры с Западом, руководил благотворительным фондом и объяснял иностранным журналистам, что Ливии нужны реформы. Занять ему было нечего, потому что должности не существовало.

### Счета, которые предъявят потом

Внешняя политика Каддафи была устроена так же, как внутренняя: минимум процедуры, максимум личного решения. За тридцать лет из этого собралась папка, к которой в нужный момент вернутся все сразу.

Первым поссорился Египет. После войны 1973 года Анвар Садат пошёл к сепаратному миру с Израилем, Каддафи считал это предательством и говорил об этом громко. Отношения испортились до того, что 21 июля 1977 года ливийский танковый батальон атаковал египетский Саллум. Египтяне отбились, ударили по ливийской авиабазе и вошли на пятнадцать миль вглубь территории соседа. 24 июля при посредничестве алжирского президента Хуари Бумедьена стороны согласились на перемирие. Война между двумя арабскими странами, которые шесть лет назад собирались слиться в одно государство, продолжалась четыре дня.

С Чадом всё началось в 1973 году, когда Ливия заняла полосу Аузу — 114 тысяч квадратных километров пустыни на севере чадской территории. С 1978 года ливийская армия воевала в Чаде уже всерьёз и без внятной цели. Кончилось это в 1987-м так называемой войной «тойот», когда чадские отряды на пикапах с французским оружием разгромили механизированные части. В том году в плен попал ливийский полковник Халифа Хафтар, который через двадцать четыре года вернётся в Ливию воевать против того, что осталось от режима, а потом станет хозяином её восточной половины. В феврале 1994 года Международный суд ООН признал полосу Аузу чадской, и к 30 мая того же года Ливия оттуда ушла под наблюдением специальной миссии ООН.

С Британией счёт открылся деньгами и оружием для Ирландской республиканской армии, которые Триполи поставлял годами. Он закрылся 17 апреля 1984 года, когда во время демонстрации ливийских противников режима на лондонской площади Сент-Джеймс из окна ливийского народного бюро открыли огонь и убили полицейскую Ивонн Флетчер. Лондон разорвал отношения.

С Америкой всё пошло по нарастающей. 5 апреля 1986 года в западноберлинской дискотеке «Ла Белль», куда ходили американские военные, взорвалась бомба: погибли двое американских солдат и турчанка, 229 человек были ранены. Через десять дней американская авиация нанесла удары по Триполи и Бенгази. 21 декабря 1988 года над шотландским Локерби взорвался Boeing 747 рейса Pan Am 103: 259 человек в самолёте и 11 на земле. 19 сентября 1989 года над Нигером взорвался французский DC-10 рейса UTA 772 — ещё 170 погибших. Следствие по обоим делам вывело на ливийские спецслужбы.

Дальше были годы санкций ООН, изоляции и деградации нефтяной отрасли, которую нечем было модернизировать. Каддафи сумел поссориться со всеми ключевыми игроками поочерёдно, и общая черта у этих ссор одна: ни одна из них не была следствием решения какого-нибудь ливийского органа власти. Решения принимал человек без должности, а счёт выставляли стране.

### Сделка 2003 года

С 1997 года Ливия покупала центрифуги и техническую документацию у подпольной сети пакистанского физика Абдул Кадир Хана. Программа шла ни шатко ни валко, но шла. 4 октября 2003 года немецкие и итальянские власти по наводке американской и британской разведки досмотрели судно BBC China и сняли с него контейнеры с центрифужными узлами малайзийского производства, шедшие в Триполи.

19 декабря 2003 года Ливия совместным заявлением с Британией и США объявила об отказе от ядерного, химического и биологического оружия и согласилась ограничить дальность своих ракет тремя сотнями километров. Инспекторы получили доступ на объекты, оборудование вывезли.

Годом раньше, в мае 2002-го, Ливия предложила семьям погибших в Локерби до 2,7 миллиарда долларов, по десять миллионов на семью; трёхэтапное соглашение оформили в 2003 году. Позже пришла очередь берлинской дискотеки и остальных дел.

Реабилитация была быстрой и охотной. Санкции сняли, западные нефтяные компании вернулись, европейские лидеры выстроились в очередь. Тут и появились знаменитые шатры. В декабре 2007 года Каддафи установил бедуинский шатёр в саду отеля Марини по соседству с Елисейским дворцом; госсекретарь по правам человека Рама Яде публично заявила, что Франция не половик, о который можно вытирать ноги. В июне 2009 года шатёр стоял в римском парке Вилла Дориа-Памфили. В сентябре того же года, перед выступлением в ООН, его пытались поставить в Бедфорде под Нью-Йорком, на земле, арендованной через посредников у компании Дональда Трампа; местные власти сочли конструкцию незаконной и работы остановили.

В августе 2008 года на форуме африканских традиционных правителей в Бенгази больше пятисот вождей, султанов и шейхов провозгласили Каддафи королём королей Африки. В феврале 2009-го он стал председателем Африканского союза и повёз туда идею Соединённых Штатов Африки с единой армией, валютой и паспортом. На второй срок его не переизбрали.

Во всей этой истории примирения не участвовало ни одно ливийское учреждение. Договаривались с человеком. Насколько лично это было устроено, показал французский суд: 25 сентября 2025 года Николя Саркози был приговорён к пяти годам за преступный сговор — участие в схеме 2005–2007 годов по привлечению ливийских денег в его избирательную кампанию в обмен на дипломатические услуги. По трём другим обвинениям, включая собственно незаконное финансирование кампании и пассивную коррупцию, суд его оправдал. Саркози всё отрицал.

### Пятнадцатое февраля

15 февраля 2011 года около половины четвёртого дня пятеро сотрудников внутренней безопасности пришли в дом адвоката Фетхи Тарбеля в Бенгази, забрали его и его ноутбук. Тарбель много лет представлял семьи убитых в Абу-Салим — тех, кто не взял денег и продолжал требовать имена и тела.

К девяти вечера у здания внутренней безопасности стояли родственники заключённых, к ним подошли ещё несколько сотен человек. Тарбеля отпустили около часа ночи. Это уже ничего не меняло: 17 февраля протесты пошли по всему востоку страны, полицейские участки в Эль-Байде и Зинтане горели.

22 февраля Каддафи выступил по телевидению. Речь длилась больше часа, противников он называл крысами и обещал искать их «пядь за пядью, дом за домом, улицу за улицей, переулок за переулком». Фраза про переулки — «зенга зенга» — через неделю разошлась по интернету как танцевальный ремикс, что довольно точно передаёт положение человека, который ещё считал себя способным напугать.

Дипломаты начали уходить в первые же дни, и уходить им было особенно легко. Посол джамахирии не мог сослаться на приказ правительства, потому что правительства в обычном смысле не было; он представлял не кабинет, а лично лидера революции, и разрыв с лидером сразу освобождал его от всего остального. Точно так же рассыпались региональные администрации на востоке: стоило перестать верить, что человек в Триполи удержит контроль, и у местного начальника не оставалось ни присяги, ни устава, ни ведомства, перед которым он был бы обязан.

Дальше события шли быстро. 17 марта Совет Безопасности принял резолюцию 1973 о бесполётной зоне и «всех необходимых мерах» для защиты гражданского населения: десять голосов за, ни одного против, пять воздержавшихся — Бразилия, Германия, Индия, Китай и Россия. Через два дня началась операция, которую НАТО довело до 31 октября: больше 26 500 самолёто-вылетов, около 9700 из них ударных. Формально защищали население. Фактически прикрывали с воздуха наступление повстанцев.

Утром 20 октября колонна примерно из пятидесяти машин попыталась вырваться из окружённого второго квартала Сирта. Ракета с беспилотника уничтожила первый автомобиль, авиация НАТО обстреляла ещё два десятка. Каддафи с охраной укрылся в бетонной дренажной трубе под шоссе. Его нашли бойцы из Мисураты — города, который его артиллерия осаждала несколько месяцев. Он был жив и ранен осколками собственной гранаты. Что происходило дальше, известно по любительским записям; управление ООН по правам человека назвало эти кадры очень тревожными и потребовало расследования. Расследования не было.

Тело четыре дня лежало на матрасе в освобождённой овощной морозильной камере торгового центра в Мисурате. Люди стояли в очереди посмотреть. Похоронили его тайно, на рассвете, в неизвестном месте пустыни.

В этой развязке нет ни переговоров о передаче власти, ни отречения, ни правительства, подписывающего капитуляцию, ни суда. Сорок два года государство было устроено так, чтобы никакой институт не мог сказать «нет» одному человеку. В итоге не нашлось института, который мог бы сказать хоть что-нибудь.

### Что осталось от трубы

Пятнадцать лет спустя Ливия по-прежнему разделена. В Триполи сидит признанное ООН правительство национального единства, на востоке — правительство национальной стабильности, опирающееся на палату представителей и на армию Халифы Хафтара, того самого пленника чадской войны. Выборы, назначенные на конец 2021 года, откладываются до сих пор. Суды в Триполи и Бенгази выносят взаимоисключающие решения. Реальную силу на местах имеют вооружённые группы, а не министерства.

При этом нефть идёт. В июне 2026 года добыча дошла почти до 1,49 миллиона баррелей в сутки — больше, чем когда-либо с 2013 года. В апреле того же года страна впервые за тринадцать лет свела единый бюджет. Экономика восстанавливается заметно быстрее, чем политика, и это довольно точно описывает, что именно в Ливии считается государством.

Великая рукотворная река тоже работает, хотя и не на проектную мощность: часть насосных станций и труб повреждена, часть разграблена. Вода из-под Сахары продолжает идти в Триполи и Бенгази, и её по-прежнему получает тот, кто в данный момент контролирует нужный участок трубы. Запас в горизонте конечен и не пополняется. Когда его считали, исходили из того, что к моменту исчерпания у страны будет государство, способное придумать, что делать дальше. Срок, отпущенный этому расчёту, идёт независимо от того, чем закончатся переговоры в Триполи.
## Глава 8. Зимбабве. Роберт Мугабе — «Король страны миллиардеров»

### Купюра, которая пережила деньги

Шестнадцатого января 2009 года Резервный банк Зимбабве выпустил в обращение банкноту достоинством в сто триллионов долларов. Единица и четырнадцать нулей, отпечатанные ровным рядом, самая крупная купюра, когда-либо попадавшая в оборот. На лицевой стороне — каменная птица из руин Великого Зимбабве, символ древней государственности, вынесенный ещё на флаг независимости.

Стоила она в тот день примерно тридцать американских центов. К февралю, по подсчётам наблюдателей, около сорока. Через три месяца правительство разрешило свободно рассчитываться иностранной валютой, и зимбабвийский доллар просто перестали брать. В 2015 году центральный банк подвёл черту официально: старые деньги меняли из расчёта тридцать пять квадриллионов за один доллар США, а всем, у кого на счету лежало до ста семидесяти пяти квадриллионов, выплачивали ровные пять долларов и закрывали вопрос.

Дальше у купюры началась вторая жизнь. На сайтах коллекционеров она продаётся за десятки, а в хорошем состоянии и за сотни долларов. Бумага, которая не могла купить буханку хлеба, стоит теперь заметно дороже всего, что можно было на неё купить. Расплачиваются за неё, разумеется, той самой валютой, которая заняла место зимбабвийской.

Обычно это объясняют невежеством: люди не понимали, как устроены деньги, и допечатали страну до катастрофы. Объяснение красивое и неверное. Печатный станок в Хараре работал не вместо экономической политики, он и был экономической политикой — способом оплатить счета, которые накапливались тридцать лет.

У человека, при котором всё это происходило, была одна устойчивая черта, объясняющая больше, чем диагнозы и легенды. Роберт Мугабе не проигрывал. Точнее, каждый раз, когда возникала реальная возможность проиграть, он находил, чем заплатить за то, чтобы этого не случилось. Платил не он. Счета приходили государству — сначала репутацией, потом бюджетом, потом сельским хозяйством, потом валютой. К 2008 году платить было почти нечем, и в ход пошли нули на банкнотах.

### Одиннадцать лет и семь дипломов

Он родился 21 февраля 1924 года в католической миссии Кутама, к западу от тогдашнего Солсбери. Отец ушёл из семьи, воспитывали его мать и иезуиты. Мальчик оказался из тех, кого учителя запоминают: замкнутый, книжный, обходившийся без компании сверстников. Дальше была карьера, обычная для африканской элиты того времени и всё же редкая: педагогическое образование, работа в школах, потом университет Форт-Хэйр в Южной Африке, где он получил в 1952 году степень бакалавра. Форт-Хэйр в те годы был почти единственным местом на юге континента, где африканец мог получить полноценный диплом, и через него прошло целое поколение будущих политиков.

С 1958-го по 1960-й Мугабе преподавал в Гане, недавно получившей независимость под руководством Кваме Нкрумы. Там он впервые увидел африканское государство, которым управляют африканцы, и там же познакомился с ганской учительницей Салли Хайфрон, ставшей его женой в 1961 году.

Вернувшись домой, он быстро оказался среди лидеров националистического движения. В декабре 1963 года его арестовали, в 1964-м осудили — формально на двадцать один месяц — и продержали под стражей до ноября 1974 года, почти одиннадцать лет. В заключении он занимался тем, чем занимался всегда: учился заочно и учил других. К уже имевшимся дипломам добавились экономика, администрирование и два юридических диплома Лондонского университета. Всего их набралось семь, и эта цифра осталась при нём навсегда, как звание.

В 1966 году в Гане умер его трёхлетний сын Нхамодзеньика. Родезийские власти отказали заключённому в разрешении поехать на похороны. Из тюремных лет обычно вспоминают именно этот эпизод, и не без оснований: человек, у которого государство отняло возможность похоронить ребёнка, вряд ли будет считать это государство и его наследников партнёрами по переговорам.

Выйдя на свободу, Мугабе в 1975 году перебрался в Мозамбик, где стояли лагеря ЗАНУ. Война, которую в Зимбабве называют Второй Чимуренгой, шла с начала семидесятых и стоила, по разным оценкам, порядка двадцати тысяч жизней с обеих сторон. К руководству партией он пришёл не как оратор из эмиграции, а как человек, сумевший подчинить себе военное крыло. В радиообращении 1976 года он сформулировал принцип, к которому потом возвращался всю жизнь: голоса должны идти вместе с оружием, и оружие остаётся гарантом голосования. Позже, уже став президентом, он не раз шутил, что к семи университетским степеням у него добавились степени по насилию.

Осенью 1979 года в лондонском Ланкастер-Хаусе британцы усадили за стол все стороны конфликта. Соглашение подписали 21 декабря. Оно вернуло стране международное признание и ввело одно ограничение, которое потом станет главным сюжетом зимбабвийской политики: землю у белых фермеров можно выкупать только у согласных продавать и только по рыночной цене, причём в течение первых десяти лет. Британия обещала помочь деньгами. Двадцать лет спустя обе стороны будут пересказывать этот пункт совершенно по-разному.

### Апрель восьмидесятого

На выборах в феврале 1980 года ЗАНУ-ПФ получила пятьдесят семь из восьмидесяти мест, отведённых африканским партиям, и около шестидесяти трёх процентов голосов. Для белого меньшинства, которое пятнадцать лет воевало, чтобы этого не допустить, результат выглядел приговором. Многие паковали чемоданы.

В ночь на 18 апреля на стадионе Руфаро спустили британский флаг. Присутствовали принц Чарльз и делегации со всего мира, на разогреве играл Боб Марли, приехавший за свой счёт. А наутро новый премьер-министр произнёс речь, которую в тот год цитировали чаще всех прочих африканских речей. Он говорил, что прошлые обиды должны быть прощены и забыты, что зло остаётся злом независимо от цвета кожи того, кто его творит, и что вчерашние враги сегодня строят одну страну.

Это не были пустые слова: несколько лет они подкреплялись поступками. Белые сохранили землю, бизнес и двадцать зарезервированных мест в парламенте. Ян Смит, тот самый премьер мятежной Родезии, спокойно заседал в новом парламенте. Иностранные компании остались. Мугабе, вчерашний партизанский вождь, оказался удобным собеседником для Запада, и Запад отплатил ему сполна: в 1984 году Эдинбургский университет присвоил ему почётную докторскую степень, в 1994-м британская корона — почётное рыцарство.

Первое десятилетие дало результаты, о которых потом старались не вспоминать ни его поклонники, ни его противники, потому что они мешали и тем и другим. Школы строили в таком темпе, что число учеников за несколько лет выросло в разы; сельские клиники и программы вакцинации заметно снизили детскую смертность; грамотность в Зимбабве стала одной из самых высоких на континенте. Земельная реформа шла медленно, в рамках ланкастерских правил: к концу восьмидесятых, по разным подсчётам, около семидесяти тысяч семей получили порядка трёх с половиной миллионов гектаров. Экономика росла, табак и кукуруза шли на экспорт.

Одновременно шло другое. Мугабе с самого начала не скрывал, что считает многопартийность временным неудобством и хочет однопартийного государства. Первую проверку этого намерения провели не в столице.

### Ранний дождь

Союз ЗАНУ и ЗАПУ был вынужденным. Две армии, воевавшие против Родезии, друг другу не доверяли; за ЗАПУ Джошуа Нкомо стояла в основном ндебелеязычная Матабелеленд, за ЗАНУ — шоноязычное большинство. После независимости часть бывших партизан ЗАПУ ушла с оружием в буш, и в стране появились так называемые «диссиденты». Их было немного, по оценкам исследователей — несколько сотен человек. Ответ оказался несопоставим по масштабу.

В 1982 году сформировали Пятую бригаду. Её готовили северокорейские инструкторы, она носила отдельную форму, имела собственную связь и подчинялась напрямую премьер-министру, минуя армейское командование. В январе 1983 года бригаду ввели в Матабелеленд-Норт.

Дальше начинается то, о чём в Зимбабве полтора десятилетия нельзя было говорить вслух. Жителей деревень сгоняли на общие собрания и заставляли петь партийные песни. Людей убивали публично, у всех на глазах, и запрещали хоронить. В Матабелеленд-Саут в 1984 году ввели комендантский час и перекрыли подвоз продовольствия в район, страдавший от засухи; голод использовали как средство давления на население. Работал лагерь Бхалагве, через который прошли тысячи задержанных.

Систематически всё это описали только в 1997 году: Католическая комиссия справедливости и мира вместе с юридическим фондом выпустила отчёт «Нарушая молчание», основанный на сотнях свидетельств. Документированных смертей в нём около трёх с половиной тысяч; общие оценки числа погибших за 1983–1987 годы доходят до двадцати тысяч. Эта неопределённость сама по себе часть истории: расследования не было, эксгумаций почти не проводили, архивы закрыты до сих пор.

Внешний мир отреагировал вяло. Британские дипломаты получали сведения о происходящем, но правительство не хотело ломать отношения с молодым государством; ЮАР времён апартеида была куда более удобной мишенью для критики; для западной прессы Мугабе оставался героем деколонизации.

Кампания закончилась политически. Двадцать второго декабря 1987 года Нкомо подписал Соглашение о единстве: ЗАПУ вливалась в ЗАНУ-ПФ, сам он получал пост вице-президента. В том же декабре конституцию переписали, должность премьер-министра упразднили, и Мугабе стал исполнительным президентом с полномочиями, которые прежде делились между несколькими постами.

Так была отработана схема, применявшаяся потом ещё не раз: проблему решают силой, силу отрицают, а результат закрепляют соглашением, которое противник подписывает как капитуляцию. Спустя годы Мугабе публично назвал те события моментом безумия. Ни расследования, ни приговоров за ними не последовало.

### Счёт за верность

К концу восьмидесятых бесплатных ресурсов не осталось. Расширение школ и больниц требовало денег, экспорт рос медленнее расходов, дефицит бюджета увеличивался. В 1991 году правительство согласилось на программу структурной перестройки, разработанную вместе со Всемирным банком: сокращение госрасходов, отмена субсидий, либерализация торговли. В 1992-м на страну обрушилась одна из самых тяжёлых засух века. Для городского работника и учителя эти два события слились в одно: цены выросли, зарплаты нет, платить теперь надо и за школу, и за приём у врача.

Именно тогда в политику вернулись ветераны освободительной войны. Формально они были опорой режима, фактически большинство из них после демобилизации не получило ничего. В 1997 году выяснилось, что фонд компенсаций для ветеранов разграблен, причём среди получателей крупных выплат оказались чиновники и родственники высокопоставленных лиц. Ветераны вышли на улицы, срывали мероприятия президента, окружали правительственные здания.

Мугабе выбрал самый быстрый способ снять напряжение. Каждому признанному ветерану пообещали единовременно пятьдесят тысяч зимбабвийских долларов и ежемесячную пенсию. В сумме это дало около четырёх миллиардов, примерно три процента годового ВВП, и ни один цент не был заложен в бюджет. Четырнадцатого ноября 1997 года, в день, вошедший в зимбабвийскую хронику как Чёрная пятница, национальная валюта потеряла за несколько часов около семидесяти процентов стоимости, а фондовый рынок — почти половину капитализации.

Это была первая покупка политической лояльности за счёт денежной системы. Она сработала: ветераны успокоились и стали ударной силой режима на следующие двадцать лет.

Через девять месяцев последовала вторая. В августе 1998 года Мугабе отправил в Демократическую Республику Конго около одиннадцати тысяч солдат на помощь Лорану Кабиле. Расходы оценивали примерно в миллион долларов в день. Официально это была защита суверенитета союзника и обязательства перед региональным блоком. Помимо этого, зимбабвийские военные и связанные с ними компании получили в Конго концессии на добычу полезных ископаемых, и позднейшие расследования ООН описывали, как выстраивались эти схемы. Армия и её командиры вошли в бизнес. Отменить такую войну стало политически невозможно: слишком многие в ней зарабатывали.

Международные кредиторы отреагировали немедленно: в 1999 году МВФ и Всемирный банк приостановили поддержку, ссылаясь на военные расходы и невыполненные обязательства. Валюты в стране стало ощутимо меньше — как раз к моменту, когда Мугабе впервые за двадцать лет столкнулся с настоящей оппозицией.

### Февраль двухтысячного

Оппозиция выросла оттуда, откуда её не ждали: из профсоюзов. В сентябре 1999 года Конгресс профсоюзов во главе с Морганом Чвангираем и городская интеллигенция создали Движение за демократические перемены. Партия говорила не о колониализме, а о зарплатах, ценах и коррупции, и в городах её слушали.

В феврале 2000 года правительство вынесло на референдум новую конституцию. Помимо расширения президентских полномочий она разрешала изымать фермы без компенсации, перекладывая ответственность за выплаты на Британию. Результат стал неожиданностью для всех, включая оппозицию: пятьдесят пять процентов против.

Реакция последовала за считаные дни. По фермам пошли группы, называвшие себя ветеранами войны; многие их участники родились уже после её окончания. К концу года заняты были более полутора тысяч хозяйств. В июле правительство объявило программу ускоренного перераспределения земли и легализовало происходящее задним числом: с середины 2000-го по начало 2001 года под принудительное изъятие подвели свыше двух с половиной тысяч ферм общей площадью более шести миллионов гектаров.

О жертвах этих месяцев чаще всего вспоминают убитых белых фермеров: по данным Human Rights Watch, к концу 2000 года их было семеро. Счёт, однако, был устроен иначе. Основной удар пришёлся на чернокожих: наёмных работников ферм, которых новые хозяева не считали своими и которые вместе с работой теряли жильё и школу для детей, и на сельских активистов оппозиции, чьи имена не попадали в мировые газеты. Речь идёт о сотнях тысяч потерявших средства к существованию.

Земельный вопрос в Зимбабве был настоящим, и в этом сила выбранного хода. К 1980 году примерно шесть тысяч белых фермеров владели половиной пригодных для сельского хозяйства земель; сорок лет спустя об этом помнили в каждой деревне. Мугабе взял реальную несправедливость и использовал её как оружие в момент, когда ему нужны были голоса.

Кто в итоге получил землю, вопрос спорный до сих пор. По правительственному отчёту Утете, к 2003 году участки распределили примерно между ста двадцатью семью тысячами семей по мелкой схеме и ещё несколькими тысячами по крупной. Полевые исследования Иэна Скунса и его коллег в провинции Масвинго показали, что большинство новых поселенцев были обычными людьми из соседних общин и городов, а не приближёнными режима. Одновременно верно и другое: лучшие хозяйства с ирригацией и техникой уходили министрам, генералам, судьям и партийным чиновникам, а вторая волна перераспределения в последующие годы шла уже почти открыто в пользу своих.

Экономически итог был однозначен. Производство табака, главной валютной культуры, упало с двухсот тридцати семи миллионов килограммов в 2000 году до сорока девяти миллионов в 2008-м. Страна, кормившая соседей, перешла на продовольственную помощь. Банки лишились залогов: земля стала государственной, закладывать было нечего, кредит для сельского хозяйства исчез.

На саммите в Йоханнесбурге в сентябре 2002 года Мугабе бросил Тони Блэру фразу, которую в Зимбабве потом печатали на футболках: оставьте себе свою Англию и дайте мне сохранить моё Зимбабве. Как политическая позиция это работало отлично. Как хозяйственная программа не работало вовсе.

### Станок

Дальше десятилетие можно описывать как последовательность попыток заплатить по счетам деньгами, которых нет.

В мае 2005 года, через два месяца после парламентских выборов, где города голосовали за оппозицию, началась операция «Мурамбацвина» — «выброси мусор». Полиция и армия сносили бульдозерами самострой, рынки и лавки в городских районах. Специальный посланник ООН Анна Тибайджука в отчёте того же года оценила: около семисот тысяч человек потеряли жильё или источник дохода, косвенно затронуты до двух миллионов четырёхсот тысяч. Официально это называлось наведением порядка. Практический результат состоял в том, что городская беднота, голосовавшая не так, лишилась и домов, и торговли.

Бюджет к тому времени существовал в основном на бумаге. Расходы покрывали эмиссией. В 2008 году мюнхенская компания «Гизеке и Девриент», печатавшая для Зимбабве банкнотную бумагу, поставляла её в объёме, соответствующем ста семидесяти триллионам зимбабвийских долларов в неделю, и получала за это более полумиллиона евро в неделю. Первого июля 2008 года под давлением германского правительства компания разорвала контракт. Это ничего не остановило, только ухудшило качество бумаги.

Цифры того года выглядят опечатками. По расчётам Стива Ханке и Алекса Квока, единственной серьёзной попытке измерить процесс после того, как правительство перестало публиковать статистику, в середине ноября 2008 года месячная инфляция достигла 79,6 миллиарда процентов. Цены удваивались примерно за сутки. За три года у валюты трижды отрезали нули: три в 2006-м, десять в 2008-м, ещё двенадцать в 2009-м. Зарплату старались потратить в день получения, потому что назавтра она стоила заметно меньше. Врачи, учителя и инженеры уезжали в ЮАР, Ботсвану и Британию сотнями тысяч; водопровод и канализация в Хараре пришли в негодность, и в конце 2008 года по стране пошла холера.

В марте того же года прошли выборы. Чвангирай набрал в первом туре больше Мугабе, но, по официальным данным, не дотянул до половины голосов; результаты объявили только через пять недель. Второй тур назначили на 27 июня, и промежуток между турами был заполнен насилием: Human Rights Watch описывала избиения, пытки и убийства сторонников оппозиции, организованные при участии армии, полиции и партийной молодёжи. За неделю до голосования Чвангирай снял свою кандидатуру, заявив, что не может просить людей идти на участки под пулями. Мугабе провёл выборы в одиночку и победил. Двадцать пятого июня Британия аннулировала его почётное рыцарство; Эдинбургский университет отозвал докторскую степень ещё годом раньше.

В феврале 2009 года под давлением соседей создали правительство национального единства, где Чвангирай стал премьер-министром. Первым же практическим решением новых финансовых властей было признание очевидного: расчёты разрешили вести в долларах и рэндах. Инфляция остановилась в течение нескольких недель, потому что останавливать было уже нечего. Зимбабвийский доллар умер, оставив после себя пачки бумаги с рекордными номиналами.

### Крокодил дождался

Кризис Мугабе пережил. К 2013 году он вернул себе полный контроль, выиграл выборы, отправил партнёров по коалиции в оппозицию и вернулся к прежнему стилю правления. Ему было восемьдесят девять лет, и вопрос, который все обходили молчанием, становился всё громче: что будет дальше.

Претендентов оказалось двое. Эммерсон Мнангагва, соратник по партизанской войне, многолетний куратор спецслужб, человек с прозвищем Крокодил, опирался на армию и ветеранов. Против него выступала группа партийной молодёжи и технократов, известная как «Поколение 40», а её знаменем стала Грейс Мугабе, жена президента, моложе его на сорок один год, бывшая секретарша, вышедшая за него в 1996 году, через четыре года после смерти Салли.

В конце 2014 года первой жертвой стала вице-президент Джойс Муджуру, ветеран войны и один из немногих самостоятельных политиков в руководстве: её обвинили в заговоре и убрали. Место занял Мнангагва. Грейс тем временем вышла на публичную арену: ездила по стране с митингами, получила в университете Зимбабве докторскую степень при обстоятельствах, вызвавших много вопросов, и открыто говорила о том, что готова принять власть. Пресса звала её Гуччи Грейс.

Шестого ноября 2017 года Мугабе отправил Мнангагву в отставку, назвав его нелояльным. Восьмого тот уехал в ЮАР, сообщив, что опасается за жизнь. Тринадцатого ноября командующий вооружёнными силами генерал Константино Чивенга созвал пресс-конференцию и предупредил, что армия не станет колебаться, если чистки в партии продолжатся. В ночь на пятнадцатое военные заняли телецентр и правительственный квартал.

Утром генерал-майор Сибусисо Мойо зачитал в эфире заявление, ставшее образцом жанра: это не военный переворот, президент в безопасности, речь идёт лишь об изоляции преступников из его окружения. Формулировка была нужна не зимбабвийцам, а Африканскому союзу и региональному блоку, которые не признают правительства, пришедшие к власти силой.

Дальше произошла сцена, которую трудно придумать. Семнадцатого ноября, находясь фактически под домашним арестом, девяностотрёхлетний Мугабе явился в мантии и шапочке на университетскую церемонию вручения дипломов, где председательствовал по должности канцлера, и провёл её до конца.

Восемнадцатого на улицы Хараре вышли десятки тысяч человек, требуя его ухода, и солдат встречали как освободителей. Девятнадцатого ЗАНУ-ПФ сместила его с поста руководителя партии и исключила Грейс. В тот же вечер он выступил по телевидению с речью, которую все ждали как отречение, и не отрёкся. Двадцать первого ноября, когда парламент начал процедуру импичмента, пришло письмо об отставке. Двадцать четвёртого Мнангагва принёс присягу.

Тридцать семь лет закончились за две недели. Стоит заметить, кто именно их закончил: не выборы, не суд и не улица сама по себе, а армия и партия — те самые институты, которые Мугабе десятилетиями превращал в личный инструмент. Механизм оказался долговечнее человека, который его собрал, и избавился от него, когда тот стал угрожать интересам механизма. Наследство Мугабе получил его давний соратник, а не жена.

### Сдача

Новая власть обещала перемены и открытость. Первого августа 2018 года, через два дня после выборов, солдаты открыли огонь по демонстрантам в центре Хараре и убили шестерых гражданских. Комиссию по расследованию возглавил бывший президент ЮАР Кгалема Мотланте, её рекомендации опубликовали, и никто из военных или полицейских за эти смерти привлечён не был.

С деньгами повторилось то же самое, только быстрее. В 2016 году появились «облигационные банкноты», формально приравненные к доллару. В 2019-м вернули национальную валюту, которая обесценивалась в среднем темпе. В апреле 2024 года ввели ZiG, обеспеченный золотом и валютными резервами, и уже в сентябре того же года его официальный курс снизили примерно на сорок три процента. К 2026 году курс держится ровнее прежнего, но большинство расчётов в стране по-прежнему идёт в американских долларах. Спустя семнадцать лет после смерти зимбабвийского доллара доверие к собственным деньгам так и не восстановлено, и это, пожалуй, самый точный измеритель того, что произошло со страной.

Земля тоже осталась при новых владельцах. Табак вернулся к рекордным урожаям, но выращивают его теперь в основном мелкие хозяйства, десятки тысяч фермеров вместо нескольких тысяч крупных, с меньшей производительностью и полной зависимостью от контрактов с закупщиками. Вопрос о компенсациях прежним собственникам правительство обсуждает до сих пор, деньги на это приходится занимать.

Сам Мугабе умер 6 сентября 2019 года в сингапурской клинике, в свои девяносто пять. Спор о похоронах продолжался три недели. Правительство настаивало на Поле национальных героев в Хараре, семья отказалась, ссылаясь на то, что он не простил обстоятельств своего отстранения. Двадцать восьмого сентября его похоронили в родной Кутаме, во дворе семейной усадьбы, рядом с миссией, где он вырос. Партия и армия, убравшие его двумя годами раньше, хотели похоронить его у себя, на Поле национальных героев, и не получили даже этого: последний спор с участием Роберта Мугабе выиграли не они.
## Глава 9. Экваториальная Гвинея. Теодоро Обианг — «Диктатор, которого спасла нефть»

11 декабря 2020 года Международный суд ООН в Гааге огласил решение по делу, которое одно государство вело против другого из-за жилого дома. Дом стоит в Париже, на авеню Фош, под номером 42, в нём чуть больше сотни комнат, и французские оценщики определили его стоимость примерно в 107 миллионов евро. Экваториальная Гвинея утверждала, что это помещение её дипломатической миссии и что Франция, наложив на него арест, нарушила Венскую конвенцию. Суд девятью голосами против семи постановил: статуса помещения миссии здание никогда не имело.

Спор шёл не о посольстве. С 2011 года французские следователи разбирали, откуда у Теодоро Нгемы Обианга Мангуэ, старшего сына президента Экваториальной Гвинеи, взялись деньги на такую недвижимость. Осенью того года у дома изъяли одиннадцать машин — Bugatti, Ferrari, Maserati, Rolls-Royce и прочее в том же роде. Позже из здания вывезли мебель, работы Родена, вино Château Petrus. В октябре 2011 года Малабо уведомило Париж, что дом отныне используется дипломатической миссией. Франция это оспорила, в июле 2012 года наложила на здание арест, и дальше начались годы разбирательств сразу в нескольких юрисдикциях.

Государство защищало в высшем международном суде частный дом частного лица. На это ушли годы работы и гонорары адвокатов, каких Экваториальная Гвинея не платит ни врачам, ни учителям. И в этом нет ни абсурда, ни ошибки: линия между казной и семейным кошельком здесь не проведена вовсе, а суд в Гааге всего лишь взялся рассматривать её отсутствие как правовой вопрос.

### Страна, доставшаяся по наследству

До 1968 года это была испанская колония: остров Фернандо-По (сегодняшний Биоко) с плантациями какао и кофе и участок материкового побережья Рио-Муни между Камеруном и Габоном. Хозяйство держалось на плантациях, рабочие руки в значительной части привозили из Нигерии, испанские владельцы жили обособленно, местного управленческого слоя почти не сложилось.

Испания уходила быстро. В марте 1968 года под давлением ООН и местных националистов было объявлено о независимости, в августе прошёл референдум по конституции, в сентябре — выборы. Во втором туре 29 сентября победил Франсиско Масиас Нгема, бывший колониальный чиновник, обошедший премьер-министра Бонифасио Ондо Эду. Двенадцатого октября 1968 года страна стала независимой.

Дальше в течение одиннадцати лет здесь происходило то, что сейчас трудно описать иначе как разрушение общества собственным правительством. Масиас уничтожал сначала соперников по выборам, потом собственных министров, потом всех, кого счёл образованным. Он объявил себя пожизненным президентом, запретил слово «интеллектуал», закрыл школы, преследовал католическую церковь, требовал называть себя «единственным чудом» Экваториальной Гвинеи. Испанцы уехали. В середине семидесятых Нигерия вывезла своих законтрактованных рабочих с Фернандо-По после сообщений о жестоком обращении, и плантации, на которых стояло всё хозяйство, встали.

Об одном эпизоде этой эпохи говорят чаще всего: в рождественскую ночь на стадионе в Малабо расстреляли около полутора сотен человек, обвинённых в заговоре, причём часть исполнителей была наряжена Санта-Клаусами, а из громкоговорителей звучала песня Мэри Хопкин «Those Were the Days». Год в разных источниках указывают разный — 1969-й или 1975-й, и надёжно развести эти версии не получается. Общий счёт эпохи тоже не поддаётся проверке: обычно пишут, что за годы правления Масиаса страну покинула около трети населения, а число убитых оценивают десятками тысяч. Точных цифр нет и не будет: в стране, где убивали прежде всего образованных, вести такой счёт было некому.

Одним из тех, кто эту машину обслуживал, был племянник президента, офицер с образованием, полученным в военной академии в Сарагосе. Теодоро Обианг Нгема Мбасого занимал при дяде посты военного губернатора Фернандо-По, заместителя министра обороны и начальника тюрьмы Блэк-Бич в Малабо — той самой, куда попадали и откуда чаще всего не выходили. Он не был человеком со стороны, случайно вошедшим в историю, и не приходил спасать страну от чужого преступления. Он был частью аппарата.

### Три августовских дня

Летом 1979 года Масиас начал казнить родственников. Среди убитых оказался брат Обианга. Для семейной диктатуры, где верхний слой власти состоит из одной родни, это была не политика, а сигнал: защищённых больше нет.

Третьего августа 1979 года Обианг возглавил переворот. Части, оставшиеся верными президенту, сопротивлялись, бои шли несколько дней, число погибших оценивают в несколько сотен. Масиас ушёл в родное селение Нзенг-Айонг, укрепился там с охраной, а когда стало ясно, что удержаться не выйдет, двинулся к камерунской границе. Восемнадцатого августа его взяли.

Военный трибунал начался 24 сентября. Обвинения: геноцид, массовые убийства, растрата государственных средств, измена, нарушения прав человека. Разбирательство заняло четыре дня, наблюдателя присылала Международная комиссия юристов. Двадцать девятого сентября бывшего пожизненного президента и шестерых его помощников расстреляли в тюрьме Блэк-Бич. Приговор приводили в исполнение марокканские солдаты: Масиас годами убеждал сограждан в своей сверхъестественной силе, и желающих проверять это на себе среди местных не нашлось.

К этой сцене прилагается деталь, которую пересказывают все, кто писал о тех днях, и которую невозможно ни подтвердить документом, ни просто отбросить: перед уходом Масиас сжёг валюту, составлявшую резервы страны и хранившуюся у него в деревне. Подтверждений ей нет, но она держится в литературе так прочно потому, что описывает вещь совершенно реальную. Государственные деньги действительно лежали там, где жил глава государства. Никакого различия между казной и его личным имуществом не существовало, и это не Масиас придумал в приступе безумия — это была рабочая конструкция власти, которую новый президент получил вместе с должностью.

Мир воспринял смену власти с облегчением. Испания и США знали о готовящемся перевороте заранее и после него дали денег на неотложную помощь. Обианг возглавил Высший военный совет, объявил амнистию, обещал восстановление законности. Тюрьму Блэк-Бич он оставил работать.

### Пятнадцать лет никому не нужной страны

Следующие полтора десятилетия Экваториальная Гвинея была бедной, крошечной и никому не интересной. Какао так и не восстановилось до прежних объёмов, бюджет держался на испанской и французской помощи, население едва превышало треть миллиона человек. В 1982 году приняли конституцию, по которой Обианг был избран без соперников на семилетний срок. Дальше выборы повторялись с результатами вроде 98 процентов, и ни одни международные наблюдатели не признавали их состоятельными.

К началу девяностых для таких режимов настали плохие времена. Холодная война кончилась, и вместе с ней исчез главный аргумент африканских диктатур: «поддержите меня, иначе тут будут ваши противники». В июне 1990 года Франсуа Миттеран на франко-африканской встрече в Ла-Боле связал французскую помощь с движением к демократии. Похожие вещи говорили в Вашингтоне.

Обианг сделал ровно столько, сколько требовалось для сохранения потока денег. В 1991 году появилась новая конституция, в 1992-м формально разрешили другие партии, при этом аресты оппозиционеров продолжались, а выборы оставались управляемыми. Терпения у западных партнёров хватило ненадолго. В 1994 году американский посол Джон Беннет, публично говоривший о пытках и политических убийствах, получил угрозы; в 1995-м США закрыли посольство в Малабо. Страна выпала из поля зрения почти полностью.

Именно в этот момент, когда режим существовал на подачки и терял последних покровителей, у берегов Биоко бурили разведочную скважину.

### «Манна небесная»

Скважину Zafiro-1 пробурили в феврале 1995 года, в шестидесяти километрах от берега. Она дала больше десяти тысяч баррелей в сутки на испытаниях. В октябре месторождение объявили промышленным, и Mobil повела его в рекордные сроки: первая нефть пошла в августе 1996 года, меньше чем через полтора года после открытия. Рядом уже работало газоконденсатное месторождение Alba, в 1999 году Triton нашла Ceiba на материковом шельфе. Дальше цифры росли так, как в бедных странах не растёт ничего: добыча вышла на пик в 2005 году, порядка трёхсот пятидесяти — трёхсот восьмидесяти тысяч баррелей в сутки при населении меньше миллиона человек.

Сам Обианг позже назвал это манной небесной. Формулировка точная и в одном отношении честная: манна в библейском рассказе не требует ни труда, ни организации, ни договорённости с кем бы то ни было. Она просто выпадает утром на землю тем, кто оказался в нужном месте.

Экономика страны сменила порядок величин. По валовому продукту на душу населения Экваториальная Гвинея на бумаге обошла часть европейских государств и много лет держалась в верхних строчках африканских рейтингов богатства. По оценке Human Rights Watch, с 2000 по 2013 год страна получила около 45 миллиардов долларов нефтяных доходов.

Куда пошли эти деньги, известно из двух документов.

### Куда пошли деньги

Пятнадцатого июля 2004 года постоянный подкомитет по расследованиям сената США опубликовал доклад о вашингтонском банке Riggs. Экваториальная Гвинея оказалась крупнейшим клиентом банка: активы, связанные со страной, доходили примерно до 700 миллионов долларов. Государственные нефтяные счета велись так, что распоряжаться ими могли лично президент и его родственники. С 2000 по 2002 год на счета, контролируемые президентом и его женой, внесли наличными почти 13 миллионов долларов. С государственного нефтяного счёта шестнадцатью платежами ушло 26,5 миллиона долларов на счёт компании Kalunga в испанском Banco Santander; подкомитет счёл, что у него есть основания полагать эту компанию полностью или частично принадлежащей самому Обиангу.

Второй документ — доклад Human Rights Watch 2017 года. Он посвящён не хищениям, а бюджету, и в этом смысле бьёт больнее. В 2008 и 2011 годах на здравоохранение и образование правительство тратило 2–3 процента бюджета. Около 80 процентов уходило на крупные стройки: с 2009 по 2013 год страна получала в среднем 4 миллиарда долларов нефтяных доходов в год и тратила 4,2 миллиарда на дороги, здания и аэропорты. Результаты видны в статистике здоровья. Охват новорождённых прививкой БЦЖ упал с 99 процентов в 1997 году до 35 процентов в 2015-м — за те самые двадцать лет, когда в страну пришли миллиарды. В 2012 году 42 процента детей младшего школьного возраста, около 46 тысяч человек, не ходили в школу; по этому показателю Экваториальная Гвинея была седьмой в мире. Больше половины населения не имело доступа к безопасной питьевой воде, и с 1995 года эта доля не изменилась.

Стройки, на которые ушло всё остальное, стоят на своих местах и по большей части пустуют. Международный аэропорт имени президента Обианга Нгемы обошёлся примерно в 375 миллионов долларов. В родном для семьи Монгомо построена базилика. Главный проект — новая столица посреди леса, задуманная в 2008 году, начатая в 2011-м, рассчитанная на двести тысяч жителей и известная последовательно как Ояла, Джиблохо и Сьюдад-де-ла-Пас. В 2016 году её строительство поглощало около половины всех государственных инвестиций.

Как эти стройки соединялись с семейным кошельком, показало расследование Международного консорциума журналистов-расследователей, опубликованное в мае 2025 года. Португальская строительная компания Zagope, дочерняя структура бразильской Andrade Gutierrez, получила в 2009–2012 годах правительственные контракты примерно на 1,2 миллиарда долларов, включая шоссе за 392 миллиона и расширение аэропортов за 112 миллионов. С 2014 по 2018 год она перевела не менее 86 миллионов долларов компании Somagui, лесозаготовительной фирме, принадлежащей старшему сыну президента. Самый крупный платёж, 63 миллиона долларов в 2014 году, проведён как оплата землеройных работ.

Из этого складывается показатель, который Human Rights Watch называет рекордным: разрыв между богатством на душу населения и позицией страны в индексе человеческого развития ООН у Экваториальной Гвинеи самый большой в мире. Деньги в стране были, они просто никак не превращались в жизнь её жителей.

Владелец Somagui с 1998 года был министром лесного хозяйства. Британское правительство, вводя против него санкции в июле 2021 года, оценило его расходы более чем в 500 миллионов долларов и перечислило приобретения: парижский особняк, самолёт Gulfstream за 38 миллионов, яхта, десятки машин. Официальное министерское жалованье к этим суммам отношения не имело.

### Четыре дня в Сипопо

К лету 2011 года Экваториальная Гвинея председательствовала в Африканском союзе и принимала его очередной саммит. Главы государств съехались в Малабо 28 июня и разъехались 1 июля.

К этим четырём дням под Малабо построили посёлок Сипопо. По подсчётам Human Rights Watch, он обошёлся более чем в 830 миллионов долларов. В комплекс вошли пятьдесят две виллы на берегу (140 миллионов), конференц-центр, гостиница с первым в стране спа-салоном, искусственный пляж длиной около полутора километров, поле для гольфа на восемнадцать лунок, вертолётная площадка, новое шоссе, оптоволоконная сеть, полицейский участок и современная больница.

Для сравнения: на здравоохранение и образование вместе взятые правительство тратило в те годы 2–3 процента бюджета. Одна показательная деревня для одного саммита стоила больше, чем страна вкладывала в медицину и школы за несколько лет. Больницу при этом построили. В Сипопо, рядом с виллами для иностранных президентов, а не в тех местах, где живут остальные жители страны, больше половины которых пьёт небезопасную воду.

Примерно тогда же шла история с премией. В 2008 году Экваториальная Гвинея внесла три миллиона долларов, и исполнительный совет ЮНЕСКО учредил международную премию имени Обианга Нгемы Мбасого за исследования в области наук о жизни. Учёные, правозащитники и часть государств-членов потребовали её отменить, и в октябре 2010 года ЮНЕСКО приостановила премию на неопределённый срок. В мае 2011 года исполнительный совет отказался пересматривать решение. Через два месяца в Сипопо главы африканских государств приняли резолюцию в поддержку своего хозяина, и в марте 2012 года премию вернули к жизни под нейтральным названием: международная премия ЮНЕСКО и Экваториальной Гвинеи.

Три миллиона долларов и одна вечеринка на 830 миллионов купили именно то, за чем шли: имя президента, произносимое с трибуны организации ООН, и фотографии его самого рядом с коллегами. Репутация в этой системе такой же приобретаемый актив, как особняк.

### Возвращение друзей

В 2003 году американское посольство в Малабо открылось снова, сначала как небольшая миссия; постоянный посол приехал в конце 2006 года. Двенадцатого апреля 2006 года Кондолиза Райс принимала Обианга в Вашингтоне и перед камерами сказала ему: «Вы хороший друг, и мы вас приветствуем». Тридцатью пятью днями раньше госдепартамент выпустил доклад, где применительно к Экваториальной Гвинее говорилось о пытках, произвольных арестах, коррупции в судах, принудительном труде и жёстких ограничениях свободы слова. Сенатор Карл Левин тогда написал Райс, что фотография с Обиангом будет использоваться как доказательство: нефть Соединённые Штаты интересует больше, чем права человека.

Насколько высоко успели подняться ставки, показал эпизод двухлетней давности. В марте 2004 года в аэропорту Хараре зимбабвийская полиция задержала около семидесяти человек во главе с Саймоном Манном, бывшим британским офицером и совладельцем частной военной компании. План, известный потом как «переворот за деньги», состоял в том, чтобы выманить президента из дворца, нейтрализовать его марокканскую охрану и посадить в Малабо оппозиционера Северо Мото. Наёмникам обещали около 1,8 миллиона долларов и нефтяные концессии. Марк Тэтчер, сын бывшего британского премьер-министра, признал в южноафриканском суде, что финансировал операцию, не зная о её назначении, и отделался штрафом и условным сроком.

В этой истории показательна форма оплаты. Захват власти в Экваториальной Гвинее рассматривался как коммерческое предприятие с расчётом долями в будущей добыче. Организаторы понимали устройство страны совершенно правильно: тот, кто занимает дворец, получает не государство, а месторождения.

Пекин зашёл с другой стороны и без спешки. В конце 2006 года Эксимбанк Китая и правительство Экваториальной Гвинеи подписали кредитное соглашение на 2 миллиарда долларов под инфраструктурные проекты. Китайские компании построили плотину и гидроэлектростанцию Джиблохо, снабжающую электричеством Бату, — станцию открыли в октябре 2012 года. Отдельные кредиты пошли на расширение порта Баты и на строительство новой столицы. В 2015 году после встречи Обианга с Си Цзиньпином Промышленно-торговый банк Китая объявил о финансовой поддержке ещё на 2 миллиарда. В 2024 году отношения оформили как «всеобъемлющее стратегическое партнёрство».

Пятого декабря 2021 года Wall Street Journal со ссылкой на закрытые оценки американской разведки сообщил, что Китай рассматривает Экваториальную Гвинею как место для первой постоянной военной базы на Атлантике, и что речь идёт о глубоководном порте в Бате. Ещё в октябре Вашингтон отправил в Малабо заместителя советника по национальной безопасности Джона Файнера. Аналитики с тех пор спорят, насколько реальны эти планы, но сама поездка сообщила Обиангу нечто важное о его положении: за его расположение теперь конкурируют.

### Чем охраняется собственность

Внутри страны конкуренции нет никакой. На выборах 20 ноября 2022 года Обианг получил 94,9 процента голосов, а правящая Демократическая партия с союзниками — все сто мест в палате депутатов и все пятьдесят пять в сенате. Ни одного оппозиционного депутата в парламенте нет.

Ключевые посты распределены внутри семьи и клана эсангуи, небольшого подразделения народа фанг, из которого происходил ещё Масиас. Старший сын президента с 2016 года занимает должность вице-президента, отвечая за оборону и безопасность, и считается наследником. Другой сын, Габриэль Обианг Лима, долгие годы вёл нефтяную отрасль как министр горнодобывающей промышленности и углеводородов. Брат президента Армангол Ондо Нгема руководил службой внутренней безопасности, другой брат получил пост в структуре президентской охраны. Личную охрану Обиангу многие годы обеспечивали марокканцы, а не соотечественники, что говорит о доверии к собственным силовым структурам достаточно ясно.

В июле 2003 года государственное радио сообщило, что президент находится в постоянном контакте со Всевышним и потому «может решить убить, и никто с него не спросит, и в ад он за это не попадёт». Малабо потом объясняло, что это была фигура речи одного из помощников.

Тюрьма Блэк-Бич, которой Обианг когда-то заведовал при дяде, работает до сих пор. В январе 2024 года дома в Малабо задержали Анаклето Мичу Ндонга Нланга, юриста и правозащитника; тридцать три дня его держали в жандармерии, не сообщая обвинений, а в марте перевели в Блэк-Бич. Обвинение состояло в оскорблении и клевете, а жалобу подал жандарм, которого сам Анаклето обвинял в пытках во время предыдущего задержания в 2023 году. Жандарм продолжал служить в той же тюрьме. К 2025 году рабочая группа ООН по произвольным задержаниям вынесла заключение, требующее немедленного освобождения; его продолжали держать без связи с внешним миром.

Насколько всё это устройство способно на что-то, кроме самосохранения, показало утро 7 марта 2021 года. На военной базе Нкуантома в Бате сдетонировали склады боеприпасов. Официальные данные: 107 погибших, больше семисот раненых, разрушения в радиусе восьмисот метров, сотни уничтоженных домов в жилых кварталах вокруг. Причиной назвали неправильно хранившуюся взрывчатку и палы травы по соседству. Через двадцать пять лет после начала нефтяного бума государство не сумело обеспечить безопасное хранение боеприпасов в собственном крупнейшем городе.

### Наследство, которое дешевеет

Нефть кончается. Пик 2005 года остался далеко позади: в декабре 2025 года добыча составляла около 46 тысяч баррелей в сутки против 57 тысяч годом раньше. Месторождения стареют, новых не открывают. Экономика сократилась примерно на шесть процентов в 2025 году, и МВФ с Всемирным банком ожидают продолжения спада в ближайшие годы. По оценке МВФ, к середине 2030-х запасы будут исчерпаны.

Бедность при этом никуда не делась и растёт: доля населения за чертой бедности поднялась с 58 процентов в 2022 году до 61 процента в 2025-м. Валовой национальный доход на душу населения ощутимо ниже пика 2008 года. Ожидаемая продолжительность жизни — около шестидесяти одного года. Четверть населения живёт без электричества, треть — без водопровода. Всё это в стране, которая за неполные пятнадцать лет получила сорок пять миллиардов долларов.

Семья продолжает жить по прежним правилам. В ноябре 2024 года из компьютера главы Национального агентства финансовых расследований, изъятого в ходе антикоррупционной проверки, в сеть попали сотни личных видеозаписей с жёнами и родственницами других высокопоставленных лиц. Чиновника уволили декретом от 4 ноября, а правительство запретило пересылать фото, видео и аудио через мобильный интернет — единственная мера, которую власть смогла принять быстро и эффективно.

А дом на авеню Фош по-прежнему стоит пустой. Французские суды прошли все инстанции: приговор 2017 года (три года условно и штраф в 30 миллионов евро), подтверждение апелляционным судом в феврале 2020-го, окончательное решение кассационного суда 28 июля 2021 года, конфискация имущества примерно на 150 миллионов евро. В 2021 году Франция приняла закон, по которому конфискованное в делах о коррупции должно возвращаться населению страны, откуда деньги были украдены; дело Обианга должно стать первым применением этого механизма. К осени 2025 года ни один евро таким образом не вернулся. Не дошли до адресатов и деньги из американского соглашения 2014 года, и 27 миллионов долларов, вырученных в сентябре 2019 года на швейцарском аукционе, где двадцать пять конфискованных автомобилей ушли с молотка (Lamborghini Veneno Roadster за 8,4 миллиона, Koenigsegg One:1 за 4,6 миллиона, Ferrari Enzo за 3,17 миллиона).

Двенадцатого сентября 2025 года Международный суд ООН отказался запрещать Франции продавать особняк: Экваториальная Гвинея, постановил суд, не показала, что право на возврат здания у неё вообще есть. Государство, которое четырнадцать лет судилось за дом своего вице-президента, проиграло и это. Дом выставят на продажу; кому достанутся вырученные деньги и через какой механизм они дойдут до страны, где треть жителей живёт без водопровода, в Париже обсуждают до сих пор.

Второго января 2026 года Обианг подписал указ о переносе столицы из Малабо в Сьюдад-де-ла-Пас, ту самую построенную в лесу столицу, на которую ушла половина государственных инвестиций одного из бюджетов. Ведомствам дали год на переезд. Президенту в июне 2026 года исполнилось восемьдесят четыре, он у власти сорок семь лет и остаётся действующим главой государства.
## Глава 10 Сомали. Сиад Барре - Системный коллапс

В октябре 1972 года сомалийское правительство сделало то, о чём в стране спорили полвека: выбрало, какими буквами писать сомалийский язык.

Спор был старый и вполне серьёзный. На сомалийском говорили практически все жители страны, на нём складывали стихи, вели тяжбы и заключали сделки, но записывать его было не принято. Кто-то предлагал арабское письмо, кто-то придуманные местными изобретателями оригинальные алфавиты, кто-то латиницу. За латиницей стояло подозрение в христианстве и колониализме, за арабским письмом — неудобство: сомалийские гласные в него укладывались плохо. Гражданские правительства шестидесятых обсуждали вопрос годами и не решались его закрыть, потому что любое решение обидело бы половину образованного класса.

Военный совет, правивший страной с 1969 года, закрыл его декретом. Из восемнадцати конкурировавших вариантов приняли систему на основе латиницы, разработанную лингвистом Шире Джамой Ахмедом. Даты называют слегка по-разному, но принято считать, что современная сомалийская орфография действует с 21 октября 1972 года, то есть с третьей годовщины переворота. Дальше начиналась административная часть: сомалийский объявили официальным языком, государственных служащих обязали сдать экзамен по новому письму, а тех, кто не сдаст, предупредили об увольнении.

Через полтора года государство пошло дальше. В марте 1974 года началась кампания грамотности в сельской местности. Занятия в средних школах остановили на учебный год, и больше двадцати тысяч человек — школьников, студентов, учителей — отправили в деревни и на стоянки кочевников учить взрослых читать. Некоторым из этих преподавателей было четырнадцать лет. Они везли с собой буквари, доски и мел, жили в тех же хижинах, что и ученики, и объясняли пастухам, что их собственная речь, оказывается, записывается.

Так выглядело обещание. Государство, которому было двенадцать лет от роду, взялось собрать нацию из того, что имелось: общего языка, общей веры, общих предков. Ещё через шестнадцать лет это же государство разбомбит собственный второй по величине город, а потом исчезнет с карты настолько полно, что в стране на десятилетия не останется ни центрального правительства, ни паспортов, ни почты.

Между этими двумя точками нет ни разрыва, ни внезапного помешательства. Есть последовательность решений, каждое из которых укрепляло власть и разрушало то, что власть должна была держать.

### Пять концов одной звезды

Сомалийская Республика родилась 1 июля 1960 года из двух кусков — британского протектората на севере и итальянской подопечной территории на юге. Куски были разные. На севере читали английские учебники и работали по британским административным правилам, на юге — по итальянским. Юридические системы, школьные программы и даже дорожные знаки пришлось сводить вместе на ходу.

Оставались ещё три куска, которых новая страна не получила. Сомалийцы жили во французском Джибути, в северо-восточной провинции Кении и в эфиопском Огадене — обширной полупустынной области, куда британцы и итальянцы прочертили границы, не спрашивая тех, кто гонял по ней скот. Пять частей — пять лучей белой звезды на голубом флаге. Два луча были заполнены, три оставались пустыми, и это считалось незаконченным делом, а не мечтой.

Незаполненные лучи стоили дорого. В 1964 году из-за Огадена случилась короткая война с Эфиопией. В том же году на каирском саммите Организации африканского единства принимали резолюцию о неприкосновенности границ, доставшихся от колониального раздела; против голосовали два государства, и одним из них была Сомали. Тем самым страна с самого начала оказалась в стороне от главного принципа, на котором держалось послевоенное африканское согласие.

Первые девять лет республика прожила при парламентском правлении, довольно свободном по африканским меркам того времени. Работали газеты, шли выборы, правительства сменялись голосованием. К концу шестидесятых конструкция начала осыпаться. На выборах 26 марта 1969 года за сто двадцать три места боролись шестьдесят четыре партии и больше двух тысяч кандидатов. Большинство этих партий не имели ни программы, ни существования дольше нескольких месяцев: они были способом для родственной группы выставить своего человека. После подсчёта голосов почти все избранные от мелких партий депутаты перешли к правящей Лиге сомалийской молодёжи, и к концу мая та контролировала сто двадцать мест из ста двадцати трёх. Оппозиции в парламенте практически не осталось, хотя формально её никто не запрещал.

Сомалийское общество устроено по генеалогиям — человек знает своих предков на двадцать поколений и понимает, кем ему приходится встречный. Парламентская политика, вместо того чтобы предложить этой системе что-то новое, перевела её на язык мандатов и портфелей.

15 октября 1969 года президента Абдирашида Али Шермарка застрелил его собственный охранник в северном городе Лас-Анод. Шесть дней спустя, на рассвете 21 октября, армия заняла ключевые здания Могадишо. Выстрелов не понадобилось: защищать парламент никто не пришёл.

Власть взял Высший революционный совет — коллегия офицеров, где вначале были три заметные фигуры: генерал-майор Мохамед Сиад Барре, начальник полиции Джама Коршель и генерал Салад Габейре Кедийе, которого называли «отцом революции». Через три года Кедийе расстреляют вместе с двумя другими генералами по обвинению в заговоре против Барре. Это произойдёт 3 июля 1972 года, за три с половиной месяца до декрета об алфавите.

### Человек, вписавший себя в документы

О детстве Барре известно немного, и часть этого немногого он сообщил о себе сам. Родился он, судя по большинству справок, около 1919 года в семье кочевников клана марехан, где-то в районе Шилаво, по эфиопскую сторону границы, в Огадене. Точная дата остаётся спорной; в разных источниках стоят разные годы.

В 1940 году он поступил в итальянскую колониальную полицию — в заптие, туземные части, устроенные по образцу карабинеров. Чтобы взяли на службу, требовалось родиться на итальянской территории, и он указал, что родом из Гарбахарея. Это первая известная запись о нём, и она недостоверна.

Дальше его биография совпадает с биографией целого поколения африканских офицеров. Колониальная полиция была одним из немногих мест, где человек из скотоводческой семьи мог получить жалованье, форму, звание и понятие о том, что такое отчётность. После войны итальянцы вернулись в Сомали уже по мандату ООН, с обязательством за десять лет подготовить территорию к независимости, и им понадобились местные кадры. Около 1950 года Барре два года отучился в школе карабинеров в Италии. К независимости он вернулся с чином и оказался в верхушке новой армии — заместителем командующего.

Идеологом он не был. Через месяц после переворота Сомали объявили о выборе «научного социализма», и объяснение этому находится не в биографии Барре, а в предложениях, которые лежали на столе. Западная помощь шла с политическими условиями и надзором финансовых организаций. Советская — с готовым набором инструментов: однопартийная система, служба безопасности, плановая экономика и словарь, в котором любой противник власти превращался в контрреволюционера. Москву внутренние дела Сомали не интересовали; её интересовало побережье у входа в Красное море.

Официально Барре называли «Джалле Сияад» — товарищ Сияд, и «Гуулваде» — победоносный. Его портреты вешали рядом с портретами Маркса и Ленина. При этом сама идеология оставалась подгонкой: марксистские лозунги надо было как-то соединить с исламом, а требование покончить с клановостью — с тем, что клановая генеалогия оставалась единственной работающей системой взаимных обязательств в стране.

### Буквы и расстрелы

Кампания грамотности была настоящей. Тысячи подростков действительно уехали в саванну, пастухи действительно учили буквы, а сомалийский язык действительно получил письменную форму, которой пользуются до сих пор.

Насколько кампания удалась, спорят. Правительство отчитывалось о цифрах, доходивших до семидесяти процентов грамотных; перепись 1975 года дала около пятидесяти пяти; оценки ООН тех лет были заметно скромнее, порядка двадцати пяти процентов. Разброс объясняется и политическим интересом, и тем, что «грамотность» после трёх месяцев занятий у кочевника, который через полгода не увидит ни одной написанной строки, — величина неустойчивая. Но даже нижняя оценка означала перемену: страна за два-три года получила письменность и первое поколение людей, умеющих ею пользоваться.

Одновременно выяснилось, чем государство готово подкреплять свои реформы. 11 января 1975 года Барре объявил на стадионе в Могадишо новый семейный закон, уравнявший женщин и мужчин в правах наследования и разводе. Через несколько дней в столичной мечети Абдулкадир религиозные учёные публично назвали закон противоречащим шариату. В течение двух суток служба национальной безопасности задержала около трёх десятков проповедников. 23 января десятерых из них расстреляли.

Схема здесь та же, что и с алфавитом, только с обратным знаком. Вопрос, который общество не могло решить само, власть решала декретом, а несогласие снимала силой. Пока декреты касались орфографии, это выглядело как энергия. Когда они коснулись наследства и шариата, стало видно, что механизм работает только в одну сторону: обсуждать решение нельзя, можно лишь исполнять.

### Что покупали за Берберу

11 июля 1974 года Сомали и СССР подписали договор о дружбе и сотрудничестве. Москва получила доступ к порту Бербера на северном побережье, где были построены хранилища, аэродром с полосой, рассчитанной на тяжёлые машины, узел связи и объект для обслуживания ракет. Для советского флота это была лучшая точка в Индийском океане.

Сомали получила оружие, советников и техническое содействие. Армия страны с населением около трёх миллионов человек стала одной из самых оснащённых на континенте. Вместе с военными приехали гражданские специалисты: строили заводы, проектировали ирригацию, преподавали.

Осенью того же года начался экзамен, который советская модель развития не сдала. Засуха 1974–1975 годов выбила пастбища на севере и в центре страны и лишила скота десятки тысяч семей. Правительство решило вопрос радикально: около девяноста тысяч кочевников вывезли — в том числе советской транспортной авиацией — на юг, в новые сельскохозяйственные кооперативы на Джуббе и Шабелле и в рыболовецкие поселения на побережье. Людей, которые всю жизнь ходили за верблюдами по сухой саванне, расселили среди рек и научили ловить рыбу.

Замысел был рациональным на бумаге и разрушительным на практике. Кочевое скотоводство в Сомали — не отсталость, а работающая технология выживания в климате, где дождь выпадает непредсказуемо: стадо перегоняют туда, где в этом году есть вода. Переселение вынимало человека из сети родственных обязательств, которая страховала его от следующей засухи, и помещало в хозяйство, которое зависело от государственных поставок. Часть поселений держалась, часть распалась, часть переселённых при первой возможности вернулась к скоту.

Экономика в целом вела себя похоже. Сахарные заводы работали в убыток, текстиль не выдерживал конкуренции с импортом, рыбная отрасль упиралась в отсутствие холодильников и флота. Главным экспортным товаром страны оставался живой скот, который гнали в Аравию, а главным источником валюты постепенно становилась внешняя помощь.

### Огаден

К 1977 году у режима накопился запас проблем и один соблазн. В Эфиопии свергли императора, новая военная власть воевала с Эритреей и с собственными провинциями, и эфиопские гарнизоны в Огадене выглядели слабыми как никогда. Три пустых луча на флаге ждали, и один из них казался достижимым.

13 июля 1977 года сомалийская армия — около тридцати пяти тысяч человек, при поддержке примерно пятнадцати тысяч бойцов Фронта освобождения Западного Сомали — перешла границу. Первые недели подтверждали расчёт: сомалийские части заняли большую часть Огадена и в сентябре взяли Джиджигу.

Дальше вмешалась арифметика, которую в Могадишо просчитали неверно. Оба воюющих государства были советскими клиентами, Москве пришлось выбирать, и Эфиопия с её сорока миллионами жителей перевесила. Осенью 1977 года начался воздушный мост в Аддис-Абебу — поставки оружия оценивают примерно в миллиард долларов, — а следом прибыл кубинский контингент, оценки численности которого расходятся в пределах от двенадцати до двадцати четырёх тысяч человек.

Барре ответил разрывом. В ноябре 1977 года он денонсировал договор с СССР, закрыл Берберу и потребовал, чтобы советские специалисты — их называли числом около шести тысяч — покинули страну в считаные дни. Он рассчитывал, что ценность базы заставит Москву передумать. Москва не передумала.

Контрнаступление началось в феврале 1978 года. Джиджигу отбили за двое суток, обойдя сомалийские позиции с помощью вертолётного десанта. 9 марта Барре приказал отвести войска за границу, 15 марта было объявлено прекращение огня. Армия, на которую страна работала почти десять лет, потеряла значительную часть техники и личного состава за восемь месяцев.

Поражение принесло с собой то, к чему государство оказалось совсем не готово. Огаденцы, поддержавшие наступление, побежали от эфиопского возмездия в Сомали. К концу 1978 года в лагерях числилось до восьмидесяти пяти тысяч человек, к концу 1979-го — от четырёхсот сорока до четырёхсот семидесяти тысяч. Правительство называло цифры вдвое и втрое большие: помощь распределялась по числу беженцев, и завышенные списки превратились в отдельную статью дохода. Часть продовольствия, предназначенного лагерям, уходила на рынок и в армию.

Дипломатической поддержки у Могадишо не было почти никакой. Требование пересмотреть границы противоречило принципу, который остальная Африка приняла в 1964 году, и соседи это помнили. Война, начатая ради последнего оставшегося источника легитимности, лишила режим и его тоже.

Весной 1978 года группа офицеров, в основном из клана маджертен, попыталась свергнуть Барре. Переворот провалился, зачинщиков казнили, уцелевшие ушли в Эфиопию и создали первое вооружённое движение против режима. С этого момента у власти появился внутренний фронт, и он больше не закрывался.

### МОД

После Огадена от прежней идеологии осталась одна оболочка. Социализм скомпрометировало советское предательство, национализм — военный разгром. Оставался ресурс, который режим публично осуждал десять лет и всё это время использовал.

Систему, сложившуюся к началу восьмидесятых, сомалийцы назвали МОД — по первым буквам трёх кланов. Марехан — клан отца Барре. Огаден — клан его матери. Дульбаханте — клан его зятя, полковника Ахмеда Сулеймана Абдуллы по прозвищу Дафле, который возглавлял службу национальной безопасности. Ключевые посты в армии, спецслужбах, министерствах и на таможне распределялись внутри этого треугольника. О самой аббревиатуре в официальных документах, разумеется, не писали; она ходила в разговорах и в анекдотах.

Другой зять диктатора, полковник Мохамед Саид Хирси по прозвищу Морган, получил командование на севере — в областях, где жил клан исаак, крупнейший на бывшей британской территории.

Государство при этом продолжало получать деньги, только теперь с другой стороны. 22 августа 1980 года США и Сомали подписали соглашение о доступе к портам Бербера и Могадишо; первый пакет помощи составил около сорока миллионов долларов, за десятилетие американская военная помощь превысила двести миллионов, а экономическая и продовольственная — превзошла её многократно. Порт, построенный для советского флота, начали приспосабливать под американский. Логика была прежняя: важно не то, как правительство обращается с населением, а где находится порт.

Служба национальной безопасности к тому времени располагала собственными тюрьмами, следственным аппаратом и сетью осведомителей. О том, как она работала, известно не только из свидетельств беженцев. В 2012 году федеральный суд в Огайо признал бывшего начальника следственного отдела этой службы полковника Абди Адена Магана ответственным за пытки и произвольное задержание сомалийского правоведа Абукара Ахмеда и присудил истцу пятнадцать миллионов долларов. Это первое решение суда, признавшее вину сотрудника сомалийской госбезопасности времён Барре.

### Письмо смерти

6 апреля 1981 года в Лондоне несколько сотен эмигрантов, преимущественно исааков, основали Сомалийское национальное движение. Через год штаб перенесли в Эфиопию, откуда СНД начало рейды через границу: в январе 1982 года его отряды атаковали тюрьму Мандера под Берберой и вывели оттуда политических заключённых.

Ответ режима был коллективным. Наказывали не тех, кто воевал, а тех, из кого воевавшие происходили. В январе 1986 года генерал Морган подал Барре докладную записку, известную как «Письмо смерти» или «доклад Моргана». Документ описывал «окончательное решение» проблемы исааков и предлагал разрушение их поселений и уничтожение источников воды. Он не был секретной фантазией одиночки; это была служебная записка командующего, изложенная канцелярским языком.

27 мая 1988 года СНД взяло Бурао, 31 мая вошло в Харгейсу — второй по величине город страны. Правительственные войска ответили тем, что предлагала записка. Бурао начали бомбить с воздуха 31 мая, Харгейсу — обстреливать артиллерией со 2 июня. Огонь вели не по позициям повстанцев, а по городу. Правозащитные организации сообщали, что часть боевых вылетов совершали иностранные наёмные пилоты, поднимавшиеся с аэродрома самой Харгейсы; их принадлежность в источниках указывают по-разному.

Харгейса была разрушена примерно на девяносто процентов, Бурао — на семьдесят. Около полумиллиона человек ушли через границу в Эфиопию, ещё около четырёхсот тысяч стали переселенцами внутри страны. Оценки числа убитых расходятся широко: доклад Africa Watch, вышедший в январе 1990 года и основанный на сотнях интервью с беженцами, называл к тому моменту пятьдесят-шестьдесят тысяч погибших; более поздние оценки доходят до двухсот тысяч. На покинутых землях армия оставила около миллиона противопехотных мин, в том числе у колодцев и вдоль дорог, по которым люди могли бы вернуться.

В 2001 году следователь ООН Крис Мбуру, изучавший эти события, заключил, что преступление геноцида в отношении исааков в 1987–1989 годах было задумано, спланировано и совершено сомалийским правительством.

Расчёт, стоявший за этой операцией, был по-своему логичен: лишить партизан среды, в которой они живут. Он не сработал. СНД не исчезло, а прочие кланы сделали очевидный вывод о том, что бывает с теми, кто остался без собственного вооружённого отряда. К 1989 году движений было уже несколько, включая Объединённый сомалийский конгресс, опиравшийся на хавийе — клан, живущий вокруг самой столицы.

### Год, когда кончилось государство

Летом 1989 года война пришла в Могадишо. 9 июля в столице убили католического епископа Сальваторе Коломбо; власти арестовали нескольких мусульманских проповедников, и 14–15 июля город вышел на улицы. Президентская гвардия, «красные береты», стреляла по демонстрантам; число убитых оценивают примерно в четыреста-четыреста пятьдесят человек. Через неделю, около 21 июля, из домов в Могадишо ночью вывезли около сорока семи горожан-исааков — врачей, преподавателей, предпринимателей — и расстреляли их на пляже Джасиира к западу от города.

15 мая 1990 года сто четырнадцать известных сомалийцев — бывшие министры, судьи, религиозные деятели, предприниматели — подписали обращение, которое стали называть «Манифестом»: они просили о переходном правительстве и свободных выборах. В июне арестовали около сорока пяти подписавших. После нажима со стороны Италии, оставшейся главным европейским партнёром режима, их выпустили.

6 июля 1990 года Барре приехал на стадион в Могадишо. Вместо приветствий с трибун раздался свист и антиправительственные выкрики. Охрана открыла огонь; толпа хлынула к выходам, где её встретили солдаты снаружи. Агентство Associated Press сообщало, что только в больнице Дигфер подтвердили шестьдесят пять погибших и более ста раненых. Официальные объяснения противоречили друг другу: посольство в Риме говорило о трёх погибших, министерство труда — о несчастном случае.

Дальше режим разбирало быстро, и главной причиной была не оппозиция, а деньги. Американская помощь была свёрнута после сообщений о происходившем на севере, европейские программы закрылись, международные кредиторы прекратили работу. Государство, чей бюджет два десятилетия строился на перераспределении внешних поступлений, перестало платить. Солдатам задерживали жалованье, и они уносили оружие в свои кланы — не из идейных соображений, а потому что там кормили. Территория, которую контролировало правительство, сжималась до столицы, и Барре получил прозвище, которое ходило по Могадишо: мэр Могадишо.

В январе 1991 года отряды Объединённого сомалийского конгресса вошли в город. Бои шли около четырёх недель. Вечером 26 января Барре покинул президентский дворец; по сообщениям агентств, он уехал на танке в сопровождении колонны. Двадцать один год и три месяца власти закончились.

К этому эпизоду прилагается деталь, требующая оговорки. Аналитический обзор WriteNet, подготовленный для УВКБ ООН в 1995 году, утверждает, что вместе с Барре из страны вывезли золото и валюту центрального банка примерно на двадцать семь миллионов долларов. Цифра разошлась по литературе, но восходит к этой оценке, а не к банковской документации, которой к тому моменту уже не существовало.

### Что осталось

Победители перессорились почти сразу. Объединённый сомалийский конгресс раскололся между Али Махди Мохамедом, которого назначили президентом, и генералом Мохамедом Фарахом Айдидом, считавшим, что назначать никого без общенационального совещания нельзя. Через несколько месяцев Могадишо был поделён между их отрядами по линии, проходившей через центр города.

На севере пошли другим путём. С конца апреля по 18 мая 1991 года в Бурао заседала конференция северных кланов, и 18 мая было объявлено о выходе бывшего британского Сомалиленда из состава Сомали. Признания эта республика не получила до сих пор, но у неё есть то, чего не было у остальной страны: работающие суды, выборы и отсутствие войны.

На юге война совпала с засухой. Бои шли в междуречье Джуббы и Шабелле — единственной по-настоящему плодородной части страны, — и урожай там собирать стало некому. Вышел голод 1992 года, унёсший, по разным оценкам, от двухсот до трёхсот тысяч жизней. В декабре 1992 года в Могадишо высадились американские морские пехотинцы во главе международных сил, которые должны были обеспечить доставку продовольствия. Помощь приходилось охранять от тех, кому она предназначалась, точнее — от отрядов, кормившихся её перепродажей. Через три года иностранные войска ушли, не оставив после себя правительства.

Дальше два десятилетия ушли на попытки собрать государство заново: переходные администрации, заседавшие в соседних странах, суды шариата в столице, эфиопское вторжение 2006 года, африканский миротворческий контингент и «Аш-Шабаб», которая уцелела и работает до сих пор. Федеральное правительство в Могадишо существует и признано в мире, но его власть за пределами нескольких городов остаётся условной, а бюджет по-прежнему в значительной степени внешний.

Сам Барре ещё некоторое время воевал на юго-западе, пытаясь вернуться, потом ушёл в Кению и в 1992 году получил убежище в Нигерии. Он умер в Лагосе 2 января 1995 года.

В Могадишо, недалеко от центральной мечети, стоял конный памятник Сайиду Мохамеду Абдулле Хассану — вождю, который двадцать лет воевал с британцами и итальянцами в начале века. Памятник поставили при Барре, в характерной для тех лет соцреалистической манере: национальный герой на коне, оправдание нынешней власти, отлитое в бронзе. Где-то между 1991 и 1993 годами статую свалили и продали на металлолом. Постамент остался стоять пустым почти три десятилетия; фигуру восстановили и открыли заново в октябре 2019 года.

Из всего, что построил тот режим — заводов, кооперативов, партии, армии, службы безопасности, — уцелела одна вещь. Алфавит, выбранный декретом в октябре 1972 года, никуда не делся. Им пользуются в школах, в газетах и в сети; им написаны свидетельства беженцев из Харгейсы, доклады правозащитников и материалы судов, где пытались установить, что именно делало сомалийское государство со своими гражданами. Государство, давшее языку буквы, оставило после себя главным образом текст обвинения — записанный этими буквами.
## Глава 11. Ангола. Жозе Эдуарду душ Сантуш — "Купленный мир"

В феврале 2013 года президент Анголы распорядился снизить цену квартиры вдвое. Речь шла о новом городе Киламба в тридцати километрах от Луанды: около семисот пятидесяти жилых зданий, школы, детские сады, сотня с лишним торговых помещений. Строила китайская государственная корпорация CITIC, платила Ангола нефтью, общая стоимость оценивается примерно в три с половиной миллиарда долларов. Первую очередь возвели за полтора года.

Дальше выяснилось, что покупать эти квартиры некому. Трёхкомнатная стоила сто двадцать пять тысяч долларов в стране, где большинство жило меньше чем на два доллара в день, и продавали её сначала только государственным служащим, потому что обычных ипотечных банков в Анголе почти не было и кредит выдавало само государство. Фотографии пустых кварталов с горящими фонарями и без людей разошлись по мировой прессе под словами «город-призрак».

Президент вмешался лично. После указания сделать жильё доступным цена той же квартиры упала до семидесяти тысяч, право покупки открыли для всех ангольцев, а государственную ипотеку расширили. Перед конторами государственной жилищной компании выстроились очереди, люди стояли по нескольку дней. К 2015 году в Киламбе жили около восьмидесяти тысяч человек, к 2019-му — почти сто тридцать тысяч. Типичный житель оказался тридцатилетним луандцем с высшим образованием и работой в формальном секторе.

История получилась поучительной в том смысле, в каком её обычно не рассказывают. Государство взяло в долг под будущую нефть, построило город для среднего класса, обнаружило, что среднего класса нет, и создало его вручную: сначала покупателей отобрали по признаку службы, потом цену назначили распоряжением сверху, потом деньги на покупку выдало то же государство. Получилось не мошенничество и не провал. Получилось ровно то, чем была Ангола при Жозе Эдуарду душ Сантуше: страна, где почти всё существенное покупалось за нефтяные деньги, включая согласие людей жить в этой стране дальше.

Мир, наступивший в 2002 году после двадцати семи лет войны, был куплен таким же способом. Это была настоящая, работающая покупка, и она до сих пор держится. У неё был состав, была цена и был график платежей.

### Инженер, который не любил говорить

Жозе Эдуарду душ Сантуш родился 28 августа 1942 года в Самбизанге, рабочем районе Луанды. Родители происходили из Сан-Томе и Принсипи, отец работал на стройке, мать прислугой. Он успел поступить в лицей Салвадора Коррейи, вступить в подпольное Народное движение за освобождение Анголы и в девятнадцать лет уехать в Конго-Браззавиль, спасаясь от португальской полиции.

Оттуда партия отправила его учиться в Советский Союз. С 1963 по 1969 год он провёл в Баку, в Азербайджанском институте нефти и химии, и получил дипломы по нефтяной инженерии и радиолокационной связи. Там же он познакомился с Татьяной Кукановой, геологом, которая стала его первой женой и матерью Изабел.

Про бакинские годы принято рассказывать красиво: будущий президент нефтяной страны учился нефтяному делу в нефтяной столице СССР. Целой философии власти отсюда не выводится: документов о том, что именно душ Сантуш вынес из Баку, кроме дипломов, попросту нет. Достоверно другое: он вернулся в 1970 году специалистом с редкой для ангольского движения квалификацией и попал в организацию, где таких людей было мало и где их быстро продвигали.

Дальше карьера пошла по восходящей и без громких эпизодов. Связь в вооружённых силах движения, работа в аппарате, после провозглашения независимости в ноябре 1975 года — пост министра иностранных дел, потом планирование. Он не выступал на митингах, не создавал вокруг себя культа и вообще производил впечатление человека, которому неуютно на публике. Маргарет Ансти, представлявшая ООН в Анголе в начале девяностых, вспоминала о нём как о сдержанном собеседнике, у которого сквозила почти застенчивость.

10 сентября 1979 года в московской больнице умер основатель движения и первый президент Анголы Агостиньо Нето. Через десять дней центральный комитет избрал душ Сантуша председателем МПЛА, 21 сентября он принял присягу как президент и главнокомандующий. Ему было тридцать семь лет. Половина партийной верхушки считала его переходной фигурой, компромиссом между сильными группировками, которого сменят, как только те договорятся между собой.

Договориться они не успели. За следующие несколько лет он аккуратно развёл соперников по невлиятельным должностям, приблизил молодых технократов, обязанных возвышением лично ему, и завёл манеру, которая осталась с ним до конца: важные распоряжения передавались устно, письменных следов оставалось мало, а подчинённые никогда не были до конца уверены, что именно президент думает. Тишина оказалась рабочим инструментом. В стране, где шла война, а внутри правящей партии не прекращалась борьба фракций, человек, чьи намерения нельзя угадать, автоматически становился тем, против кого труднее всего составить заговор.

### Выборы, после которых стреляли

К началу девяностых война измотала обе стороны. Советская помощь заканчивалась вместе с Советским Союзом, американская поддержка УНИТА теряла смысл вместе с холодной войной, кубинские войска ушли. В мае 1991 года в португальском Бисессе правительство и УНИТА подписали соглашение, предусматривавшее прекращение огня, объединение армий и свободные выборы.

Голосование прошло 29 и 30 сентября 1992 года. Явка составила больше девяноста процентов от почти пяти миллионов зарегистрированных избирателей. Наблюдатели миссии ООН признали выборы в целом свободными и справедливыми, хотя позднейшие разборы указывали и на слабость наблюдения, и на избирателей, оставшихся без возможности проголосовать.

Результат оказался устроен максимально неудачно. Душ Сантуш получил 49,56 процента, Жонас Савимби — 40,07. До абсолютного большинства президенту не хватило нескольких десятых процента, и по конституции полагался второй тур. МПЛА при этом уверенно выиграла парламентские выборы.

Савимби отказался и от второго тура, и от признания результатов, заявив о фальсификациях. Его расчёт понятен: в городах он проигрывал, а армию, которую по соглашению следовало распустить, он не распустил. В конце октября обстановка в Луанде превратилась в вооружённое противостояние. С 30 октября по 1 ноября 1992 года в столице шла расправа над членами и сторонниками УНИТА, известная как Хэллоуинская резня; среди убитых был вице-президент движения Жеремиаш Читунда. Оценки числа погибших расходятся от нескольких тысяч до десятков тысяч, точного подсчёта нет.

Дальше началась самая тяжёлая фаза войны. Бои переместились в города: Уамбо, Куито, Маланже, Мбанза-Конго. Осада Уамбо в начале 1993 года длилась почти два месяца, и город после неё лежал в развалинах. Общее число погибших за все двадцать семь лет войны обычно оценивают в полмиллиона человек и выше, иногда доводя до миллиона; надёжной методики подсчёта не существует.

Для душ Сантуша и людей вокруг него урок 1992 года оказался важнее любых последующих. Всё было сделано правильно: соглашение, наблюдатели, рекордная явка, международное признание. Результатом стала война хуже прежней. Из этого можно было сделать разные выводы. Ангольская верхушка сделала тот, который лучше всего защищал её саму: политический процесс нельзя доверять исходу, который нельзя предсказать заранее, а противника нужно нейтрализовать до того, как ему предложат сесть за стол.

Международная реакция урок подтвердила. Войну осудили, но нефтяные операции не остановились ни на день. Правительство осталось признанным правительством, месторождения продолжали работать, компании продолжали платить. Оказалось, что легитимность в глазах мира держится на другом креплении, чем считалось.

### Касса, которая была больше государства

Sonangol была создана в 1976 году как обычная государственная нефтяная компания. Она распоряжалась месторождениями, заключала соглашения о разделе продукции с иностранными компаниями и собирала долю государства. К концу девяностых, когда её возглавил Мануэл Висенте, она превратилась в нечто другое.

Формально это была компания. Фактически — параллельное министерство финансов, параллельное министерство иностранных дел и главный кошелёк администрации президента одновременно. Sonangol вела переговоры с Chevron, Total и BP лучше, чем любое ангольское ведомство, содержала собственных специалистов, платила им больше, чем платили в правительстве, и держала счета в юрисдикциях, о которых ангольский парламент не знал ничего.

Ключевым механизмом были расходы, которые компания несла напрямую, минуя бюджет. Международный валютный фонд, разбирая ангольские счета за 2007–2010 годы, обнаружил расхождение примерно в тридцать два миллиарда долларов, около четверти годового ВВП страны. Фонд назвал это квазифискальными операциями Sonangol, то есть тратами, которые компания делала от имени государства, не проводя их через бюджет.

К 2012 году правительство при участии МВФ сумело объяснить больше восьмидесяти пяти процентов этой суммы: около восемнадцати миллиардов ушло на инфраструктурные проекты, которые Sonangol финансировала сама, остальное в основном на обслуживание займов. Неучтёнными остались примерно четыре с лишним миллиарда долларов. Это очень много, но это не украденные тридцать два миллиарда, как иногда пишут.

Настоящая проблема была не в размере пропажи, а в устройстве. Государственный бюджет с его статьями, отчётностью и голосованием в парламенте оказался лишь одним из каналов, причём не главным. Рядом существовал второй, где решение принималось устно, а исполнялось за несколько дней. Через него шли нефтяные предпродажи — деньги вперёд под будущие поставки, — через него оплачивались проекты, через него распределялись доли в месторождениях.

Как это выглядело на практике, известно благодаря скандалу, который начался далеко от Луанды. Американская компания Cobalt International Energy получила доли в перспективных ангольских блоках, а её обязательным местным партнёром оказалась фирма Nazaki Oil and Gas. Ангольский журналист Рафаэл Маркеш де Морайш утверждал, что за фирмой стоят высшие должностные лица страны. В 2012 году три человека подтвердили Financial Times, что действительно владели долями через другую компанию: Мануэл Висенте, к тому времени бывший глава Sonangol и будущий вице-президент Анголы, генерал Мануэл Элдер Виейра Диаш Жуниор по прозвищу Копелипа, руководивший военным бюро президента, и генерал Леополдину Фрагозу ду Нашсименту. Комиссия по ценным бумагам США проверяла Cobalt на нарушение антикоррупционного законодательства и в итоге закрыла дело без обвинений.

Юридически, таким образом, ничего не произошло. Содержательно произошло следующее: чтобы работать в ангольской нефти, иностранная компания заводила себе местного партнёра, а местным партнёром оказывались люди, которые распоряжались нефтью от имени государства. Это и был рабочий механизм режима, и заметен он стал только потому, что одна из сторон котировалась на американской бирже и обязана была раскрывать информацию.

### Лусусе, 22 февраля 2002 года

Войну закончила не дипломатия. 22 февраля 2002 года правительственные войска в ходе операции в провинции Мошико, у Лусусе, настигли и убили Жонаса Савимби. Ему было шестьдесят семь лет, и он воевал почти тридцать лет подряд. Фотографии его тела показали по телевидению — доказательство требовалось не иностранцам, а самим ангольцам, которые за годы войны перестали верить в сообщения о смерти Савимби.

УНИТА без Савимби рассыпалась за несколько недель. Преемник умер в буше в марте. 4 апреля 2002 года в Луэне генералы обеих армий подписали меморандум о взаимопонимании — короткий документ, приложение к старому Лусакскому протоколу, посвящённый в основном техническим вопросам разоружения.

Настоящая сделка была заключена именно здесь, и её условия точно описывают, кому в Анголе достался мир.

Верхушке УНИТА досталось много. Амнистия без каких-либо расследований. Движение сохранилось как легальная партия и получило места в парламенте. Часть офицеров вошла в национальную армию, часть бывших командиров получила должности и доступ к тому, что в Анголе означает деньги: лицензии, подряды, доли в предприятиях. Никакой комиссии по установлению истины, никаких трибуналов, никаких вопросов о том, кто и что делал с 1975 года. Обе стороны такое соглашение устраивало, потому что предъявить претензии было что обеим.

Рядовым бойцам досталось несравнимо меньше. Демобилизации подлежали около восьмидесяти тысяч комбатантов УНИТА и порядка трёхсот тысяч членов их семей; в национальную армию по условиям меморандума брали примерно пять тысяч человек. Остальных собрали в тридцати с лишним сборных районах и стали ждать, пока заработает программа возвращения к мирной жизни. Human Rights Watch, работавшая в Анголе весной 2003 года, описывала итог этого ожидания без прикрас: программа выполнялась крайне неравномерно, в ряде провинций бывшие бойцы и их семьи спустя год после подписания всё ещё не получили документов, а без документов им не полагались ни выходное пособие, ни деньги на дорогу, ни набор для обустройства. Женщины, воевавшие или сопровождавшие войска, и подростки моложе восемнадцати из программы выпадали целиком.

К этому надо добавить страну, в которую они возвращались. Четыре с лишним миллиона человек за годы войны стали внутренними беженцами, поля были заминированы, дороги разрушены, деревни пусты. Мир пришёл раньше, чем какая-либо возможность в этом мире жить.

Собственных генералов душ Сантуш вознаградил щедрее и без пауз. Тем, кто выиграл войну, отдали куски экономики: нефтесервис, строительство, телекоммуникации, логистику, импорт. Возникла плотная сеть, в которой министры, генералы и президентская семья владели долями в предприятиях друг друга, а сами предприятия жили на государственных контрактах. Мятеж против такой системы означал для участника потерю всего, что он в ней имел, и никакой альтернативной точки опоры за её пределами не существовало.

Это и была покупка мира. Она сработала. С 2002 года в Анголе не возобновлялась война, и по меркам континента это огромное достижение, которое сама Ангола сделала своими руками, без миротворцев и внешних администраторов. Но оплаченным оказался прежде всего мир между вооружёнными людьми, а не благополучие тех, кто в войне участвовал не по своей воле.

### Нефть в обмен на бетон

Восстанавливать страну было не на что и не на кого. Западные кредиторы требовали прозрачности бюджета и договорённостей с МВФ, чего Ангола давать не собиралась. И тут появился другой кредитор.

С начала двухтысячных китайские государственные банки открыли Анголе кредитные линии под обеспечение нефтяными поставками. Условия были простые: деньги идут на инфраструктуру, подряды получают китайские компании, возврат обеспечивается нефтью. Никаких требований к бюджетной отчётности, никаких разговоров о правах человека. За два десятилетия Ангола стала крупнейшим африканским заёмщиком Китая — по подсчётам исследовательской инициативы SAIS-CARI, около сорока трёх миллиардов долларов кредитных обязательств.

На эти деньги строили по-настоящему. Железные дороги, включая линию Бенгела через всю страну к границе Конго, шоссе, электростанции, порты, больницы, школы, аэропорт. И жилые кварталы вроде Киламбы.

Результаты видны в статистике, и их нечестно замалчивать. По данным Всемирного банка, ожидаемая продолжительность жизни в Анголе выросла с 47,9 года в 2002-м до 62,1 года в 2017-м. Детская смертность резко упала. Экономика в годы высоких нефтяных цен росла темпами, которых на континенте почти ни у кого не было. Человек, живший в Анголе в 1995 и в 2015 году, жил в двух разных странах, и вторая была лучше.

У этой модели была цена, вписанная в конструкцию. Долг обслуживался нефтью, то есть будущие поставки уже были заложены. Подряды доставались подрядчикам, которых выбирал кредитор, а стоимость проектов проверить было трудно. Главное же, деньги приходили в страну сверху, через контракты, распределяемые узким кругом людей, и потому каждый новый мост укреплял не только транспортную сеть, но и ту же самую систему распределения. Нефть шла в бетон, бетон возвращался в политическую лояльность.

### Семейное предприятие

Про Изабел душ Сантуш написано столько, что за ней перестала быть видна страна, и это отдельная проблема. Её карьера была не причиной ангольского устройства, а самой заметной его витриной, к тому же вынесенной за границу, где её могли рассмотреть иностранные журналисты.

Тем не менее рассмотреть стоит. Старшая дочь президента к середине десятых годов контролировала, по подсчётам Международного консорциума журналистских расследований, более четырёхсот компаний и дочерних структур в сорока одной стране: крупнейший частный банк Анголы, оператор мобильной связи, доли в португальской энергетике и банковском секторе, недвижимость, торговля алмазами. Forbes называл её самой богатой женщиной Африки и первой африканской женщиной-миллиардером.

В июне 2016 года отец назначил её председателем правления Sonangol. Полтора года спустя, 15 ноября 2017-го, новый президент Жуан Лоренсу уволил её вместе со всем правлением. На следующий день после объявления об увольнении Sonangol провела три платежа примерно на пятьдесят восемь миллионов долларов в пользу дубайской фирмы Matter Business Solutions, оказывавшей компании консультационные услуги; из пятидесяти пяти счетов, приложенных к этим платежам, тридцать шесть были датированы раньше, чем начал действовать сам контракт. Эти документы стали известны в январе 2020 года, когда консорциум опубликовал расследование Luanda Leaks на основе более чем семисот пятнадцати тысяч файлов.

Отдельного внимания заслуживает не сама схема, а её обслуживание. Аудит, стратегический консалтинг, юридическое сопровождение, банковские услуги предоставляли фирмы с мировыми именами, и именно их подписи превращали ангольские сделки в нормальные международные операции. После публикации расследования часть этих фирм разорвала отношения с клиентом. Сама Изабел душ Сантуш все обвинения отвергает и называет происходящее политическим преследованием; Ангола предъявила ей обвинения по ряду статей и добилась объявления её в международный розыск, США ввели против неё санкции, суды в нескольких странах заморозили её активы.

Младшему сыну повезло меньше. Жозе Филомену душ Сантуш по прозвищу Зену, руководивший ангольским суверенным фондом, в августе 2020 года был приговорён к пяти годам за мошенничество, растрату и торговлю влиянием по делу о переводе пятисот миллионов долларов из фонда за границу. Приговор потом отменяли и снова подтверждали, а в конце концов он был помилован.

Всплыла при этом лишь часть. Ангольская система не сводилась к одной семье и после ухода семьи не исчезла.

### Когда упала цена

Летом 2014 года нефть стоила около ста долларов за баррель. К началу 2016-го она опускалась ниже тридцати. Для государства, где нефть давала больше семидесяти процентов бюджетных доходов и свыше девяноста процентов экспорта, это было не колебание конъюнктуры, а обрушение всей конструкции.

Кванза потеряла около трети стоимости в 2015 году и почти шестьдесят процентов за следующие полтора года. Инфляция подскочила с четырнадцати процентов в 2015-м до примерно сорока пяти в 2016-м. Валюты для импорта не хватало, а импортировала Ангола почти всё, включая продовольствие. Из магазинов исчезали товары, из аптек лекарства, стройки останавливались.

Обнаружилось неприятное свойство купленного мира: он требует регулярных платежей. Пока цена держалась высоко, хватало на всех — на генералов, на подряды, на субсидии, на дешёвый бензин, на новые кварталы вроде Киламбы. При тридцати долларах за баррель круг получателей пришлось сужать, и внутри правящей коалиции началась борьба за уменьшающийся ресурс.

Одновременно выросло поколение, не видевшее войны и потому глухое к главному аргументу режима. С 2011 года в Луанде проходили молодёжные протесты, небольшие и жёстко разгоняемые. Летом 2015 года полиция задержала группу активистов, читавших и обсуждавших книгу Джина Шарпа «От диктатуры к демократии». В марте 2016-го суд признал семнадцать человек виновными в подготовке мятежа против президента и назначил сроки от двух до восьми лет. Рэпер Луати Бейран, получивший пять с половиной лет, провёл в заключении в общей сложности больше года и держал тридцатишестидневную голодовку. Human Rights Watch назвала приговор скандалом, Amnesty International — судилищем. Позже осуждённых освободили по амнистии.

Важен в этом деле не приговор, а пропорция. Государство, только что распоряжавшееся десятками миллиардов долларов, всерьёз судило два десятка молодых людей за чтение брошюры о ненасильственном сопротивлении. Это плохой признак не для подсудимых, а для государства.

В декабре 2016 года МПЛА выдвинула кандидатом в президенты министра обороны Жуана Лоренсу. 3 февраля 2017-го душ Сантуш подтвердил, что уйдёт после выборов. В августе МПЛА набрала чуть больше шестидесяти одного процента, УНИТА — почти двадцать семь, и в конце сентября 2017 года семидесятипятилетний президент передал власть, оставшись при этом председателем партии ещё на год.

Расчёт был обычным для таких транзитов: преемник без собственной экономической базы обеспечивает преемственность и безопасность семьи. Расчёт не оправдался. Лоренсу начал с увольнения Изабел из Sonangol через полтора месяца после инаугурации, продолжил отставками и арестами людей прежнего круга и заявил, что в годы правления предшественника из страны было выведено более двадцати четырёх миллиардов долларов. Смена бенефициаров получилась основательной. Смена самого устройства — куда менее очевидной: контракты, лицензии и доступ к государственным деньгам остались тем, чем были, просто распределять их стали другие люди.

### Похороны, отложенные до после выборов

Жозе Эдуарду душ Сантуш умер 8 июля 2022 года в барселонской клинике на восьмидесятом году жизни. Из Анголы он уехал вскоре после ухода с поста и на родину больше не вернулся.

То, что случилось дальше, описывает его наследие лучше любых обобщений. Семья раскололась. Вдова Ана Паула душ Сантуш и её сыновья требовали передать тело им и похоронить в Анголе. Старшие дети во главе с Чизе душ Сантуш возражали и настаивали, что государственных похорон не должно быть до всеобщих выборов, назначенных на 24 августа. Спор перешёл в испанский суд. Судья установил, что смерть наступила по естественным причинам, отверг версию о насилии и передал тело вдове; старшие дети подали апелляцию.

Гроб доставили в Луанду 20 августа, за четыре дня до голосования. Похоронили бывшего президента 28 августа, через четыре дня после выборов, у мемориала Агостиньо Нето.

Выборы, между которыми оказались зажаты эти похороны, стали самыми конкурентными в истории страны. МПЛА получила 51,17 процента, УНИТА — 43,95. Правящая партия, не проигравшая ни одних выборов с 1975 года, удержалась с перевесом в семь процентных пунктов, и голосовали за оппозицию прежде всего города и молодёжь, для которой гражданская война — школьный параграф.

Киламба при этом стоит и работает. Там живут сто с лишним тысяч человек, ходят автобусы, открыты школы и магазины, и это, вероятно, самый удачный новый город, построенный в Африке за последние полвека. Его жители — учителя, врачи, инженеры, служащие, попавшие туда по цене, назначенной распоряжением президента, и по государственной ипотеке, выданной под нефть, которую ещё не добыли.

Экономика перестала соответствовать модели, на которой всё держалось. Добыча падала год за годом, в декабре 2023 года Ангола вышла из ОПЕК, поссорившись из-за квоты, а долг перед китайскими банками пришлось реструктурировать с отсрочками платежей. Больше сорока процентов ангольцев живут ниже черты бедности. Больше половины жителей столицы по-прежнему живут в муссекеш; по данным полевых исследований, среди шестидесяти пяти обследованных кварталов доля домов с подключением к водопроводу составляла в среднем около восьми процентов. Воду там покупают на неформальном рынке — дороже и худшего качества, чем городскую, в тридцати километрах от кварталов, куда её провели в долг под ещё не добытую нефть.
## Заключение. Новая схватка за Африку

Двадцать второго августа 2024 года из ангольского порта Лобиту вышло судно с медными катодами. Медь добыли в Колвези, на юге Демократической Республики Конго, шесть дней она ехала поездом до побережья, а оттуда отправилась в Балтимор. Оператор дороги выпустил по этому поводу пресс-релиз: первая партия конголезской меди, отправленная в США по ангольской колее.

Колея была старая. Её задумал Роберт Уильямс, горный предприниматель, получивший концессию в португальской Анголе ради того же самого груза — катангской меди, которую нужно было как-то доставить к Атлантике. Строительство началось в 1903 году, границы Бельгийского Конго рельсы достигли в 1929-м. Дорога полвека работала на вывоз, потом её остановила ангольская гражданская война, и почти тридцать лет по ней ничего не ходило.

Восстанавливали её китайцы. Подрядчиком стало двадцатое строительное бюро China Railway Construction Corporation, работы шли с 2006 по 2014 год и обошлись примерно в 1,8 миллиарда долларов, часть денег дал китайский Эксимбанк. Движение открыли в феврале 2015-го. Ещё через девять лет, в январе 2024 года, линию на тридцать лет получил в концессию консорциум из трейдера Trafigura, португальской строительной компании Mota-Engil и бельгийского железнодорожного оператора Vecturis. Американская Корпорация финансирования международного развития одобрила для проекта кредит на 553 миллиона долларов. В июле 2026 года она и Банк развития Южной Африки объявили о финансовом закрытии пакета общим объёмом 786 миллионов долларов. Сейчас по коридору идёт около двенадцати поездов в неделю, к 2027 году обещают двадцать.

Британская концессия, китайская стройка, европейские операторы, американские деньги, конголезский металл, ангольский порт. Груз при этом всё тот же, что и сто лет назад, и едет он в ту же сторону — на запад, в необработанном виде.

Есть у этой истории и зеркальное отражение. В середине семидесятых правительство Сьерра-Леоне разобрало собственную железную дорогу, единственную в стране. Экономисты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон объясняют это решение просто: линия шла в южные округа, где голосовали за оппозицию, и Сиака Стивенс предпочёл лишить страну дороги, чем оставить противникам источник дохода. Одно правительство разбирает рельсы, чтобы удержаться. Другие правительства и их партнёры кладут рельсы, чтобы вывезти. Между этими двумя жестами и помещается вся разница между тем, что за полвека переменилось снаружи, и тем, что осталось внутри.

### Как уходил патрон

Быстрее всего менялась именно расстановка. Французское военное присутствие в Западной и Центральной Африке, продержавшееся шесть десятилетий, разобрали за три года.

Последние французские подразделения покинули Мали к 15 августа 2022 года. В январе 2023-го Уагадугу денонсировал военное соглашение, и около четырёхсот французских спецназовцев ушли из Буркина-Фасо. Двадцать второго декабря 2023 года завершился вывод из Нигера. В конце ноября 2024-го Чад внезапно прекратил военное сотрудничество с бывшей метрополией, и 30 января 2025 года французы передали чадской армии последнюю базу в Нджамене. Тогда же о выводе договорился Сенегал.

Уходили не только солдаты. В июне 2025 года военное правительство Нигера объявило о национализации рудника Сомаир, который французская Orano разрабатывала с начала семидесятых; у компании отобрали и лицензию на месторождение Имурарен. Ниамей объяснил это тем, что Orano забирала себе непропорционально большую долю добытого урана. Компания ушла в арбитраж при Всемирном банке, и трибунал запретил Нигеру продавать складские запасы до решения по существу.

Логично было бы ожидать, что вслед за уходом патрона рухнет и то, что он поддерживал. Но поддерживал он немногое. Французские базы обеспечивали доступ к ресурсам, эвакуацию своих граждан и, время от времени, спокойствие конкретных президентов. Устойчивых учреждений за этим не стояло, поэтому и разрушать оказалось нечего. Государства Сахеля остались с теми же армиями, теми же границами и теми же джихадистскими группировками, что и раньше, только без французского прикрытия и без французских денег.

Как с этими группировками справляются новые власти, видно по счёту убитых. Индекс глобального терроризма за 2026 год отводит Сахелю больше половины всех смертей от терроризма в мире. Буркина-Фасо стоит в этом списке на втором месте среди стран, и хотя число погибших там за год упало почти вдвое, отдельные нападения стали смертоноснее и чаще направлены против военных. Четырьмя годами раньше ровно эти цифры служили главным доводом против французского присутствия.

Освободившееся место занимали быстро. Иногда в буквальном смысле: российские инструкторы селились там, где недавно стояли французские.

### Механизмы, которые пережили своих изобретателей

Новые игроки застали на месте небольшой набор приёмов, которыми пользовались правители из предыдущих глав. Приёмы оказались долговечнее авторов.

Первый: чужая собственность как валюта для оплаты верности. Амин в 1972 году выслал азиатскую общину и раздал её магазины и фабрики офицерам и чиновникам. Мобуту в 1973-м провёл заиризацию и распределил иностранные предприятия среди приближённых. В обоих случаях мера приносила популярность немедленно, а разорение — с задержкой в год или два.

Второй: ресурс как личная касса. Алмазы Сьерра-Леоне, нефть Экваториальной Гвинеи, нефть Анголы, золото Судана. Ресурс удобен тем, что его добыча не требует ни грамотного населения, ни работающих судов, ни согласия налогоплательщиков. Правительству, которое живёт с экспортной ренты, граждане нужны меньше, чем правительству, которое живёт со сборов.

Третий: армия, устроенная как личная охрана. Постоянная перетасовка командиров, набор по родству и землячеству, привилегии в обмен на преданность. Такая структура хорошо работает против безоружных и плохо — против организованного противника, что обнаружили и Амин в 1979 году, и Мобуту в 1997-м, и Сиад Барре, чьё государство после падения не собралось обратно.

Четвёртый: правила, которые действуют, пока удобны. Отменённая конституция, продлённые полномочия, референдум с заранее известным итогом.

Пятый приём не стоит вообще ничего. Любую критику извне можно объявить продолжением колониального вмешательства, и работает это тем лучше, чем больше в обвинении правды. Амин пользовался им на саммитах Организации африканского единства, Мугабе — на выборах и в ООН, сегодня им пользуются правительства, у которых к бывшей метрополии есть настоящий счёт. Возражать неудобно: возражающий немедленно попадает в отведённую ему роль.

Ни один из этих механизмов не требует холодной войны. Им требуется только приток денег извне, который не сопровождается вопросами о том, куда эти деньги пойдут дальше. В шестидесятые такой приток обеспечивало соперничество Вашингтона и Москвы. Сегодня источников больше, и они разнообразнее.

### Охрана за счёт заказчика

Самый прямой из новых источников — российский. Схема, которую предложила Москва, устроена без идеологической надстройки: охрана правителя и его столицы, обучение и поддержка армии, участие в операциях, а в обмен — доступ к добыче, контракты и голосование в ООН.

Двадцать третьего августа 2023 года Евгений Пригожин погиб в авиакатастрофе через два месяца после мятежа против Министерства обороны. Дальше африканские активы «Вагнера» переходили под государственный контроль. Шестого июня 2025 года группа объявила об уходе из Мали, сообщив, что задача выполнена; на её месте остался «Африканский корпус», подчинённый Минобороны, куда перешла большая часть людей, техники и контрактов. В Центральноафриканской Республике переход шёл труднее: летом 2025 года Москва предложила заменить «Вагнер» «Африканским корпусом» и платить за услуги, а Банги не спешил соглашаться, считая прежних подрядчиков более полезными.

Что означает такая охрана на практике, известно из документов ООН. В марте 2022 года в малийском селении Мура правительственные войска вместе с «иностранным военным персоналом» — формулировка Управления Верховного комиссара по правам человека — за пять дней убили больше пятисот человек, в подавляющем большинстве казнённых без всякого суда. Операция была объявлена антитеррористической и началась в базарный день.

Президент ЦАР Фостен-Аршанж Туадера этой поддержкой воспользовался в полной мере. Референдум 2023 года снял ограничение на число президентских сроков и удлинил сам срок с пяти лет до семи. Двадцать восьмого декабря 2025 года Туадера выиграл выборы с 77,9 процента голосов; основной оппозиционный блок их бойкотировал, заявив, что состязаться не с чем. Кампания строилась на достигнутой безопасности.

Отличие от эпохи Мобуту здесь тоньше, чем кажется. Тогда покровитель платил за лояльность в глобальном противостоянии. Теперь клиент нередко платит сам — деньгами, золотом или долями в рудниках. Услуга стала товаром, и это ещё не значит, что покупает её страна, а не тот, кто в ней распоряжается.

### Кредит, который возвращают породой

Китайское присутствие устроено иначе и на порядок крупнее. В 2025 году торговля Китая с Африкой достигла 348 миллиардов долларов, прибавив почти восемнадцать процентов за год. Обмен при этом неравный: китайский экспорт в Африку составил 225 миллиардов, африканский экспорт в Китай — 123. С 1 мая 2026 года Пекин обнулил пошлины для всех пятидесяти трёх африканских стран, с которыми поддерживает дипломатические отношения, не требуя ничего взамен, и импорт кофе и какао сразу пошёл вверх.

Про китайский подход обычно говорят, что он избавляет собеседника от лекций. Это правда, но описывает только манеру. Существеннее устройство сделки. Железную дорогу Момбаса — Найроби построили за 3,6 миллиарда долларов, из которых девять десятых дал китайский Эксимбанк; дорога сократила путь от порта до столицы с десяти с лишним часов до примерно четырёх с половиной и одновременно сделала Китай крупнейшим кредитором Кении. Ангола с 2002 года заняла у китайских банков, по оценке исследователей Бостонского университета, больше сорока пяти миллиардов долларов, значительная часть которых возвращалась нефтью. Когда Пекин стал закупать меньше ангольской нефти, выяснилось, что платить нечем, а долг никуда не делся.

Схема эта старше и китайских банков, и самой независимости. Уильямс тоже строил дорогу под будущий груз. Разница в том, что в 1903 году концессию выдавала колониальная администрация, а в 2004-м кредит брало правительство, называющее себя суверенным, и подписывал его человек, чья семья, как выяснилось позже, была одним из главных бенефициаров ангольского нефтяного оборота.

Разговоры о «долговых ловушках» стоит держать в масштабе. Китайским кредиторам принадлежит меньшая часть африканского внешнего долга — больше приходится на частных держателей облигаций и многосторонние банки, и именно рыночные проценты чаще всего и загоняют бюджеты в тупик. Отдельных случаев, когда Пекин забирал бы за долги инфраструктуру, в Африке не зафиксировано. Проблема не в кредиторе, а в том, что заём под сырьё превращает будущую добычу в уже потраченные деньги.

### Кобальт и квоты

Есть, впрочем, область, где переговорная сила действительно перешла на юг. Демократическая Республика Конго даёт свыше семидесяти процентов мировой добычи кобальта — металла, без которого пока не обходится ни один массовый аккумулятор.

Двадцать второго февраля 2025 года конголезский регулятор рынка стратегического сырья попросту запретил вывоз кобальта. Мировые цены пошли вверх. В октябре запрет заменили квотами: на 2026 год установлен предел в 96 600 тонн, из которых 87 000 распределяются между производителями пропорционально, а 9 600 остаются в распоряжении самого регулятора. Киншаса впервые за долгое время влияет на глобальную цену, и одновременно у чиновников появился новый предмет для раздачи. Право вывезти тысячу тонн кобальта — вещь не менее ценная, чем магазин, конфискованный у высланного торговца.

Восток страны при этом остаётся в состоянии войны. Группировка М23, действующая при поддержке Руанды, контролирует районы добычи и собирает с неё дань. В феврале 2025 года президент Феликс Чисекеди предложил Вашингтону доступ к недрам в обмен на помощь против М23. Двадцать седьмого июня в Вашингтоне подписали мирное соглашение между ДР Конго и Руандой, пятнадцатого ноября в Дохе — рамочное соглашение с самой М23, в декабре — американо-конголезское соглашение о стратегическом партнёрстве, дающее компаниям США преференции по стратегическому сырью. К осени 2026 года шесть из восьми разделов дохийской рамки оставались несогласованными, а бои на востоке продолжались.

Формула «недра в обмен на защиту» звучит современно, но это ровно то, что предлагали Мобуту, Стивенс и Обианг, только адресат сменился и оформление стало аккуратнее. Проверяется такая сделка одним вопросом: получают ли что-нибудь от неё люди, живущие рядом с шахтой. Пока в Рубае и Колвези ответ прежний.

### Вторая половина кражи

У всякого вывезенного состояния есть вторая половина, о которой в разговорах о неоколониализме вспоминают реже. Деньги, покидающие страну, должен кто-то принять: банк, нотариус, риелтор, аукционный дом, юридическая фирма.

Тедоро Нгема Обианг Манге, сын и первый вице-президент президента Экваториальной Гвинеи, был осуждён во Франции за отмывание и присвоение государственных средств; кассационный суд утвердил приговор в июле 2021 года. Конфисковали активов больше чем на 150 миллионов евро, включая особняк на авеню Фош в Париже. Экваториальная Гвинея дошла до Международного суда ООН, требуя вернуть дом; двенадцатого сентября 2025 года суд отказал в обеспечительных мерах и открыл Франции дорогу к продаже. Кому достанутся вырученные деньги, до сих пор обсуждается: возвращать их населению страны происхождения технически непросто, а формально они уходят во французский бюджет.

Изабел душ Сантуш, дочь ангольского президента, правившего почти тридцать восемь лет, в январе 2020 года стала героиней публикации «Луанда Ликс» — расследования, построенного на семистах тысячах утёкших документов. Через четыре года ангольская прокуратура предъявила ей двенадцать обвинений, связанных с её работой во главе государственной нефтяной компании «Сонангол». Суды в Анголе, Португалии, Британии и на Кипре заморозили активы; сама она живёт в Дубае и обвинения отвергает. Летом 2026 года Луанда снова добивалась её международного розыска.

Обе истории показывают одно: механизм вывоза требует соучастия за пределами континента, и это соучастие оказывается куда прочнее военных баз. Базу можно закрыть указом. Банковский счёт в юрисдикции, где не задают вопросов, закрывается медленнее.

### Суверенитет и сроки

Слово, которое чаще всего звучит в новых африканских столицах, — суверенитет. Шестнадцатого сентября 2023 года Мали, Буркина-Фасо и Нигер подписали пакт о совместной обороне, в июле 2024-го превратили его в конфедерацию, а двадцать девятого января 2025 года окончательно вышли из ЭКОВАС, куда все трое входили с 1975 года. С тех пор у Альянса государств Сахеля появились общий биометрический паспорт, банк, единая пошлина, флаг, гимн, телеканал и объединённое командование численностью около пяти тысяч человек.

Капитану Ибрагиму Траоре, возглавившему Буркина-Фасо в сентябре 2022 года, тридцать восемь лет, он геолог по образованию и понимает, сколько стоит то, что вывозят из его страны. В мае 2024-го переходный период продлили на пять лет, отсчитывая от второго июля, так что выборы отодвинулись минимум до 2029 года. В январе 2026-го распустили политические партии. В апреле Траоре сказал соотечественникам, что о демократии пока следует забыть, поскольку страна переживает революционную фазу.

Тот же язык суверенитета отлично служит и людям, ни на какую революцию не претендующим. Полю Бийе девяносто два года, он правит Камеруном с 1982-го и в октябре 2025 года был объявлен победителем очередных выборов с 53,66 процента. Алассан Уаттара пошёл в Кот-д'Ивуаре на четвёртый срок после конституционных поправок, снявших прежние ограничения. В Того в 2024 году поменяли конституцию так, что глава государства больше не избирается напрямую, а новая должность председателя совета министров продлевается неограниченно. Теодоро Обианг Нгема Мбасого руководит Экваториальной Гвинеей с третьего августа 1979 года, на выборах 2022-го ему насчитали 94,9 процента, и его наследник давно назначен.

Между молодыми капитанами и старыми президентами есть разница в риторике и в возрасте, но в одном пункте они сходятся: срок, на который человек остаётся у власти, определяет он сам.

### Двенадцать поездов в неделю

В Хараре по-прежнему живёт Менгисту Хайле Мариам. Он правил Эфиопией с 1977 по 1991 год, бежал, когда его армия рассыпалась, и получил убежище у Роберта Мугабе. В 2006 году эфиопский суд заочно признал его виновным в геноциде, в мае 2008-го приговорил к смертной казни. Зимбабве его не выдало ни при Мугабе, ни после. Ему под девяносто, он никого не интересует, и это единственное наказание, которое он понёс.

Эпоха, о которой принято говорить в прошедшем времени, закончилась не для всех и не везде.

Изменилось при этом многое, и изменилось по-настоящему. У африканских правительств появилось больше одного покупателя, а значит, возможность торговаться. Нигер национализировал французский урановый рудник и не был за это наказан ни интервенцией, ни изоляцией. Киншаса одним решением подняла мировую цену кобальта. Пятьдесят четыре голоса в Генеральной Ассамблее ООН перестали быть формальностью. Континентальная зона свободной торговли, при всей медленности её запуска, впервые создаёт рынок, где африканские страны нужны друг другу больше, чем внешним партнёрам.

Но переговорная сила государства и переговорная сила его жителей — разные вещи. Правительство, которое отбирает рудник у иностранной компании, может передать его своим людям с тем же успехом, что и вложить доход в школы. Квоту на вывоз кобальта можно распределить по правилам, а можно раздать. Российские инструкторы охраняют дворец, а не избирателя. Китайский кредит строит дорогу и одновременно закладывает будущую добычу. Всё это не приговор: часть африканских стран за последние два десятилетия сумела перевести сырьевые доходы в дороги, больницы и работающие суды. Просто ни один внешний партнёр этого выбора за них не делает и не мешает его сделать.

Двенадцать поездов в неделю идут из Колвези к Лобиту, к 2027 году их обещают двадцать. Медь в них та же, что везли отсюда в 1929 году, и обрабатывать её будут по-прежнему не здесь. Кто в следующий раз решит, куда положить рельсы, кого они обойдут стороной и кому достанется то, что по ним поедет, определяется в Киншасе, Уагадугу и Луанде, а не в Париже, Пекине или Москве. Проще и надёжнее от этого не становится.