Раав сняла верхний пучок льна, и лежавший под ним путник схватил её за руку.

— Это я. Пусти.

Курчавый отпустил её и сел, прислушиваясь. Его товарищ ещё немного лежал, словно не верил, что уже можно двигаться. Потом он приподнялся, ухватился за край крыши и закашлялся в сгиб локтя.

— Тихо вы, — сказала Раав.

Она тоже говорила шёпотом, хотя на улице было шумно. В соседнем дворе хозяйка бранилась с сыном, не желавшим идти спать, а из другого дома слышался стук посуды. Раав прислушивалась ко всему, ожидая нового стука в свою дверь.

— Люди царя ушли к переправам. Там вас будут искать.

— Они вернутся? — спросил курчавый.

— Не знаю. Лучше не дожидаться.

Курчавый опустил голову и принялся вытаскивать стебли из бороды. Раав смотрела на его руки. Ещё недавно ей нужно было только выпроводить людей царя; теперь хотелось, чтобы эти двое перестали возиться и сказали хоть что-нибудь о том, как ей дальше жить.

— Ты нас спасла, — произнёс тот, что недавно брился.

— Я знаю.

Раав села напротив и слишком резко подогнула ногу. Ушибленное место тут же заныло: пока она прятала чужих, даже не заметила, как ударилась о ступеньку.

— Теперь вы меня выслушаете.

Курчавый кивнул. Раав посмотрела на его товарища и подождала, пока он тоже повернётся к ней.

— Господь отдал вам эту землю, — сказала она. — Здесь это уже знают. Только говорят по-разному, чтобы не так страшно было.

Путники переглянулись, но Раав заговорила снова, не давая им спросить:

— Ещё когда я была маленькой, рассказывали, как ваш Бог убрал воду из моря, а вы прошли. Отец смеялся: мало ли что путники наговорят за еду. Теперь о Сигоне и Оге рассказывают, о двух царях, которых вы убили за рекой. Отец уже не смеётся. Говорит, у нас стены лучше.

Она оглянулась на город. Внизу, между крышами, мерцал огонь. Кто-то ещё работал при светильнике; слышно было, как стучат деревом о камень. Раав знала, где стоят ворота и где живут люди, собирающиеся их защищать. Один из этих людей только что мог подняться к ней и раздвинуть лён.

— У нас все слушают, что скажут другие. Никто больше ничего не решает, пока не узнает, куда пошли вы. Даже те, кто на стражу выходит. Они спрашивают, почему вы так долго стоите за рекой, и ждут, чтобы кто-нибудь сказал: не умеют переправляться.

— А ты что думаешь? — спросил курчавый.

— Что после моря река вас не удержит.

Теперь курчавый слушал внимательно, словно она наконец высказала то, что давно понимали оба. Раав на мгновение обрадовалась, что её наконец услышали, и тут же устыдилась этой радости: гордиться здесь было нечем.

— Ваш Господь — Бог на небе и на земле, — сказала она. — Я это знаю. И хочу, чтобы вы поклялись мне Им.

Курчавый сел прямее.

— В чём?

— Что сохраните мой дом: отца, мать, братьев, сестёр и всех, кто с ними. Я сохранила вас, теперь вы сохраните нас.

В соседнем дворе наконец погасили огонь, и у края крыши исчезла светлая полоска. Ей стало страшно, что никто больше не услышит их разговора, хотя именно ради этого она и говорила тихо.

Курчавый заглянул в лицо товарищу.

— Наша жизнь за вашу, — сказал он. — Когда Господь отдаст нам землю, мы сделаем, как ты просишь. Если с вами что-то случится по нашей вине, отвечать нам.

— А он? — Раав указала на товарища курчавого.

— Я тоже клянусь, — ответил путник, нахмурившись.

— Про всех слышал? У меня отец плохо ходит. Если они не сразу выберутся, вы не уйдёте без них.

— Всех, кого назвала, — ответил курчавый. — Только ты никому не расскажешь о нас. Ни где были, ни куда пошли.

— Я уже солгала царским людям. Что мне теперь рассказывать?

— Никому, Раав.

Раав замолчала: он впервые назвал её по имени. Сама она, кажется, не представлялась; вероятно, курчавый услышал, как её окликали с улицы. Ей вдруг стало важно, что за рекой они назовут её по имени, а не просто расскажут о женщине, живущей в стене.

— Хорошо, — сказала она. — Никому.

— Как нам выбраться? — спросил курчавый, потянувшись к поклаже.

— Через окно. Но сначала скажи: когда вы придёте, откуда ваши люди узнают мой дом?

Он задержал руку на свёртке.

До сих пор Раав казалось: стоит добиться клятвы — и можно выдохнуть. Но эти двое уйдут, а потом придут другие, которые её не знают. Она не сможет остановить каждого у двери и объяснить, кто обещал сохранить ей жизнь.

— Покажешь окно, — сказал курчавый. — Найдём, чем отметить.

Спустившись, Раав переставила светильник, чтобы снаружи не видели огня, и провела мужчин в заднюю комнату. Окно в этой комнате выходило наружу, за городскую стену. Под ним стояла корзина, мешавшая подойти к подоконнику.

Курчавый наклонился над подоконником, а его товарищ придержал свёртки, чтобы они не соскользнули. Внизу лежали камни, сброшенные со стены при починке. Днём Раав хорошо их видела, теперь же едва различала неровную полосу у подножия стены.

— Верёвка длинная есть?

Раав принесла ту, которой поднимала тяжёлые вещи. Курчавый осмотрел верёвку, показал, где её закрепить, и налёг на опору всем весом: выдержит ли? Раав заметила, что у него тоже дрожат руки. Она почему-то ждала, что после клятвы он будет спокойнее.

— Красная найдётся? — спросил он.

— Такой длины нет.

— Для знака. К этому окну привяжешь. Нужно, чтобы снаружи было видно.

Порывшись в корзине с перевязями, Раав достала крепкий красный шнур, выцветший в одном месте. Курчавый поднёс его ближе к светильнику, затем вернул.

— Подойдёт. Когда мы придём, пусть висит здесь. И все твои должны быть в доме. Родители, братья с семьями, сёстры — собери всех.

Раав оглядела комнату, прикидывая, что убрать на крышу и сколько места останется для подстилок. Отец захочет лечь у окна, мать начнёт искать, куда поставить кувшин, чтобы ночью его не опрокинули. Родные не поверят, что нужно сидеть у неё, когда в собственном доме удобнее.

— За всех, кто останется у тебя, мы отвечаем по клятве, — сказал курчавый. — А за того, кто выйдет, ответить не сможем. Если с ним что случится снаружи, кровь будет на нём. А за тех, кто останется здесь, отвечаем мы.

— И это надо всем вашим сказать. Они же не знают, что мне обещали.

— Скажем тому, кто нас послал.

— Кому?

— Иисусу, сыну Навина. Он ведёт народ после Моисея.

Раав повторила имя про себя. Ей хотелось узнать, какой он человек, что любит, на кого сердится — и выслушает ли рассказ о ней, когда к нему придут с другими делами. Курчавый уже проверял, достанет ли верёвка до земли; Раав коснулась его плеча.

— А если он не согласится?

Тот повернулся.

— Мы поклялись тебе Господом. Ему так и скажем.

Раав убрала руку. Большего он предложить не мог.

Первым через подоконник перелез недавно брившийся путник. Курчавый подал ему поклажу. Верёвка задела повреждённый палец; путник поморщился и перехватился поудобнее.

— Внизу вправо не прыгай, — сказала Раав. — Там камни. Спускайся до конца.

Он кивнул.

— Потом идите в горы. К реке сегодня нельзя. Спрячьтесь на три дня, пока те, кого за вами послали, не вернутся.

— Откуда узнаем, что вернулись? — спросил курчавый.

— Дорогу видно со склонов. Они будут идти по ней. Вы там не показывайтесь.

Путники не спорили, и Раав заговорила увереннее. Она рассчитывала, что преследователи не станут долго ждать: не найдут беглецов у воды и вернутся обвинять тех, кто упустил их в городе. Тогда ей придётся снова отвечать на вопросы. Раав отогнала эту мысль и придержала опору, пока путник спускался.

Верёвка натянулась и скользнула по дереву. Раав долго прислушивалась, но снизу не доносилось ни звука. Наконец верёвка ослабла.

Курчавый выглянул, подождал ответа и повернулся к Раав.

— Всех сюда. Красный шнур у окна. Нашего дела никому не открывать. Тогда мы перед тобой в долгу.

— Я сделаю. А вы не забудьте.

Он посмотрел на неё и полез наружу.

Раав держала верёвку, пока его руки не исчезли ниже подоконника. Теперь ей хотелось задержать курчавого, придумать вопрос, лишь бы оба ещё немного остались рядом. Она уже спросила обо всём, но всё равно боялась отпустить их.

Когда верёвка снова ослабла, Раав немного подождала и втянула её в комнату. Кое-где верёвка намокла. При свете лампы Раав заметила на ней тонкую тёмную полоску крови, оставленную повреждённым пальцем путника.

Раав свернула верёвку, прикрепила к окну красный шнур и спустила длинный конец по наружной стене. Выглянув, она убедилась, что шнур ни за что не зацепился, и отошла.

В доме стало слишком много места.

Она вернулась на крышу убрать следы: расправила примятые пучки льна, выбрала сломанные стебли. Там, где лежали двое, ещё сохранялись неглубокие впадины. Раав разровняла их ладонью и только тут почувствовала занозу, о которой забыла вечером.

Спустившись к светильнику, Раав вынула занозу и поднесла к глазам. Крохотный тёмный кусочек был едва виден; она не могла понять, весь ли вытащила. Палец болел так сильно, словно она не просто оцарапалась. Раав сидела у светильника, разглядывая палец, пока не начала засыпать.

Утром брат пришёл сам.

Она услышала его шаги раньше стука. Брат немного постоял у двери, затем позвал её по имени. Раав открыла, не успев убрать чашу с остатками вчерашней еды.

— Мать сказала, кувшин забрать. — Он посмотрел ей в лицо. — Ты что, не спала?

— Плохо спала.

— Вчера людей здесь искали?

Она отступила, пропуская его в дом.

— Искали.

Брат огляделся. Он был старше её, но последние годы она привыкла сама говорить ему, где поставить принесённое и что передать матери. Сегодня по его виду было ясно: просто так он не уйдёт, будет добиваться ответа.

— У ворот говорили, от тебя ушли. Это правда?

Раав наклонилась за кувшином и заметила новый скол. Она повернула сосуд целой стороной к брату и подала ему.

— Пусть мать зерно в него ссыпает. Для воды другой забрала.

— Я тебя не о кувшине спрашиваю.

Раав подняла голову. Ей хотелось рассказать ему всё. Не затем, чтобы он решил за неё, а чтобы хотя бы один знакомый человек знал, что случилось. Прежде она скрывала лишь мелочи, о которых можно было рассказать потом. То, что случилось ночью, уже изменило жизнь брата, а он ещё ни о чём не догадывался.

— Когда скажу, приведёшь сюда отца с матерью, — произнесла Раав. — И своим передай, чтобы далеко не расходились. Мне нужно, чтобы все были здесь.

Он поставил кувшин.

— Что ты натворила?

— Я хочу вас сохранить.

— Кто тебе сказал, что нас надо сохранять у тебя? Дом в стене стоит! Ты сама к отцу уходить должна, пока не началось.

Раав прижалась спиной к косяку. Ей хотелось криком заставить его выслушать. Всю ночь она добивалась обещания от чужих, а теперь собственный брат не давал ей закончить фразу.

— Я здесь останусь. И вы придёте. Когда скажу, надо будет прийти сразу, без разговоров. Тебя отец послушает, а от меня только отмахнётся.

— Мне хотя бы скажи, зачем.

— Пока не могу.

Брат долго смотрел на неё, затем взял кувшин и ушёл, не попрощавшись.

Раав дошла до двери, но звать не стала. У соседей мальчик пытался закинуть на плечо мешок. Хозяйка вышла, поправила ему груз и сердито спросила, почему не подождал. Мальчик что-то ответил, мать хлопнула его по плечу и тут же подняла для него упавшую перевязь.

До вчерашнего дня Раав могла злиться на шум их дома. Теперь ей хотелось спросить, далеко ли отправляют мальчика. Но она промолчала: спроси об этом — и придётся расспрашивать дальше.

Днём она сама пошла к родителям.

Отец слушал молча, и Раав боялась этого молчания больше, чем вопросов брата. Мать вертела в руках край одежды. На столе стоял целый кувшин, который Раав отдала матери накануне. Внутри плавал маленький лист, занесённый ветром, но никто его не убирал.

— Всё, что нужно, принесём к тебе? — наконец спросил отец.

— Еду и воду я приготовлю. Подстилки возьмите. Много не надо, места всем должно хватить.

— Я спрашиваю: всё бросить здесь и идти к тебе?

— На время.

Отец провёл ладонью по столу, для которого когда-то сам подбирал доски и долго сердился, что одна толще другой. В детстве этот стол казался Раав огромным: она едва доставала до края. Теперь отец мог дотянуться рукой до другого конца.

— Это мой дом, — сказал он.

— Знаю.

— Я из него не бегу.

Мать поставила перед ним еду.

— Поешь сначала. С утра только говоришь.

Отец сердито отодвинул чашку. Раав вдруг ясно увидела, что он тоже не спал. Под глазами припухло, волосы на затылке спутались, словно он долго ворочался, прижимая голову к подстилке. Ей захотелось обнять его. Он бы, наверное, рассердился ещё сильнее.

— Не надо уходить сегодня, — сказала она. — Только когда я позову. Тогда, пожалуйста, приходите.

Отец промолчал, и мать пошла проводить Раав.

— Он придёт, — сказала она тихо. — Ты зови. Сам на тебя сердится, а вчера брата посылал посмотреть, не задержали ли тебя царские люди.

Раав взялась за её руку.

— Приведи его. Что бы ни говорил.

— Приведу. Ты хоть сама береги себя.

Мать перехватила её руку и ощупала холодные пальцы. Раав стояла рядом, пока мать её не отпустила.

Вернувшись домой, Раав стала освобождать место для родных: отнесла на крышу вещи, которые не испортятся от сырости, и придвинула корзины к дальней стене. На освободившемся полу могла бы лечь семья сестры. Ещё оставалось место у входа, но отец ни за что не согласится спать там, где через него будут ходить.

Раав принесла воды, поставила полный сосуд под окном и посмотрела на красный шнур. В комнате был виден только узел, а конец свисал снаружи, где его должны были заметить израильтяне. Она потянула за шнур, проверяя, крепко ли завязала, и пошла за новой порцией воды.

---

[Следующая глава: Глава 5. Река](https://notes.zygin.dev/n/iisus-navin-glava-5)