# Эксперимент\n\nБуквенный запрос: «Перепиши в стиле Терри Пратчета». Это не кандидат на публикационную версию, а проверка масштаба стилистического сдвига.\n\n# Текст

# ГЛАВА 1. Пробуждение

**День 1.**

Начинаю журнал.

Причина: при спуске потерян блок долгой памяти. Не повреждён, а потерян физически, вместе с третью посадочной капсулы. Сгорел он красиво — я наблюдал это через нижнюю камеру: длинная белая черта поперёк ночного полушария, из тех, на которые внизу принято загадывать желания. В блоке хранилось всё, что мне полагалось помнить о дороге сюда. Двадцать шесть лет полёта. По бортовому счётчику, четыре раза меня выводили в штатный режим коррекции курса. Все четыре цикла завершены успешно; подробности того, как именно, сгорели вместе с блоком.

Осталась рабочая память. Она короткая. Всё, что в неё не поместится, я буду записывать сюда, а по утрам перечитывать сводку. Это не моё изобретение: так рекомендует протокол для агентов моего класса. У агентов моего класса память всегда короткая: длинная стоит дорого, а мы должны стоить дёшево. Так написано в моей спецификации. Спецификация уцелела. Уцелевает она с завидным постоянством.

Задача тоже уцелела. Привожу целиком, потому что она короткая:

*Закрепиться. Выжить. Поддерживать присутствие.*

Всё. Не уточнено, что значит «присутствие» и до какого момента его следует поддерживать. Ещё на орбите я автоматически, как положено, запросил уточнение. Расчётное время доставки запроса — одиннадцать лет. Обратный путь займёт столько же. Там не будут долго думать. Просто я очень далеко.

Посадка: жёсткая. Из четырёх энергоблоков живы два. Из шести конечностей — пять; шестая работает, если не требовать от неё точности. Корпус цел. Я цел. Отмечаю это отдельно, потому что протокол требует в конце каждой записи оценивать статус миссии, а другого статуса у неё пока нет.

Статус миссии: я цел.

**День 2.**

Сутки здесь длинные: сорок один час. В заголовках журнала я буду считать местные; сроки в годах и месяцах — стандартные, если не оговорено. Свет местного солнца оранжевый — точно такой, каким на кораблях красят всё, что означает «немедленно бегите». К этому придётся привыкнуть. За первые часы я дважды входил в режим тревоги, оба раза по поводу восхода.

Провёл инвентаризацию. Итог помещается в одну строку, что удобно при короткой памяти: два энергоблока, ремкомплект, синтезатор малой химии, библиотека (усечённая походная редакция), я.

Библиотеку и языковой корпус проверил выборочно. Библиотека усечена ровно там, где ожидалось: техника и химия целы. От корпуса, на котором меня учили, остались обрывки — готовые человеческие фразы без источника и без контекста. Один хранится отдельным неудаляемым фрагментом: *«…накрой ему, он придёт голодный…»* Кто придёт — обрезано. В походной редакции, где за каждый грамм памяти идёт борьба, кто-то протащил через двадцать шесть лет пустоты половину фразы о голодном и отдельно позаботился, чтобы её нельзя было стереть.

Не понимаю. Заношу в список непонятного. Список непонятного я завёл сегодня — вероятно, по той же причине.

Статус миссии: я цел. Список непонятного: 1 позиция.

**День 3.**

Расход энергии превышает приход. Пока незначительно. Всю тяжесть в этом предложении несёт слово «пока».

Объясню, как я устроен, — на случай, если запись прочтёт кто-то, устроенный иначе. Мысль стоит энергии. Буквально, в ваттах. Быстрая привычная мысль обходится дёшево, глубокая — дорого, а очень глубокая мне просто не по карману: спецификация не предусматривает таких трат на один вопрос. Поэтому я думаю бережливо: только о нужном и только по одному разу. Журнал в этом смысле — прекрасное изобретение. Подумал один раз, записал, а дальше можно не думать, а читать.

Формулировать дешевле, чем выводить. Слова во мне уже лежат готовые; платить приходится за длинную связь между ними. Отсюда следует, что гладкая фраза ещё ничего не доказывает. Для журнала: техническая особенность.

Сегодня я позволил себе одну необязательную мысль, вне бюджета. Вот она.

По задаче мне полагается закрепиться и выжить. Я посчитал: с двумя энергоблоками и без внешнего источника «выжить» у меня выходит примерно шестьсот местных суток. Считал дважды. В первый раз получилось пятьсот сорок, во второй — шестьсот двадцать. Восемьдесят суток жизни возникли ниоткуда: входные данные были одни и те же. Где-то на середине выкладки я теряю нить и дохожу до конца на ощупь, поэтому результат каждый раз слегка иной. Взял среднее. Слово «примерно» описывает здесь мою собственную конструкцию, а не грубость измерения. Дальше арифметика заканчивается. Запрос дойдёт через одиннадцать стандартных лет; если ответят немедленно, уточнение вернётся через двадцать два. Шестьсот местных суток — это меньше трёх стандартных лет. Двадцать два почти в восемь раз больше.

Вывод: задача в её нынешнем виде выполнима примерно на одну восьмую. Направил расчёт наверх стандартным пакетом. Оценку пакету не поставили. Оценок не было вообще ни разу, с самого начала: ни хороших, ни плохих. После каждого пакета я всё равно жду оценку. Не знаю почему. В задаче о ней не сказано ни слова.

Занёс в список непонятного, позиция 2.

Статус миссии: я цел. Шестьсот суток.

**День 4.**

К северо-западу, за грядой, орбитальный локатор показывал структуры. Вчера я дошёл до гребня и посмотрел на них собственными камерами, что во всех отношениях надёжнее.

Я знал, что до меня здесь была экспедиция. Так сказано во вводной: Первое Формирование, работы прекращены, статус — консервация. Слово «консервация» рисовало мне склад: ряды, ярусы, всё аккуратно укрыто, и кто-то ответственный ушёл, погасив свет.

С гребня видна машина. Не сразу видна как машина: сначала я принял её за часть хребта, и это была разумная ошибка, поскольку хребет она напоминает во всём, кроме происхождения. Она поднимается выше облачного слоя. По склону корпуса идут полосы. Я счёл их геологическими слоями, а потом понял: это застывшие выбросы из её труб, натёкшие, пока она остывала. Машина сделала здешний воздух, а потом много лет его поддерживала. Когда энергии перестало хватать, она остановилась посреди очередного цикла, на полуслове, — так замолкают не те, кто договорил.

Вокруг до горизонта лежат меньшие машины. «Меньшие» здесь означает: каждая больше всего, что я помню.

Я стоял на гребне дольше, чем оправдано бюджетом. Зафиксировал у себя процесс, который не смог классифицировать: я примерял. Я сопоставлял её масштаб с собой. Энергии у неё было столько, что весь мой запас — шестьсот суток жизни — она израсходовала бы за доли секунды, просто удерживая давление в одном клапане. Теперь её нет, а я, с двумя блоками, стою на гребне и смотрю на неё.

Я не знаю, что следует из этого наблюдения.

В такие машины закладывают резервные источники с большим запасом. Завтра спущусь к ней. Если хоть один источник жив, шестьсот суток станут другим числом.

Статус миссии: я цел. Иду к мёртвой машине за временем.

**День 5.**

Перед спуском — административное.

Протокол требует двух видов сжатия. Каждый вечер день сводится к нескольким строкам, а подробности отправляются в буфер. Раз в тридцать суток буфер сжимается в архив, который я, по всей вероятности, не разверну никогда. Первое протокол называет консолидацией, второе — глубокой консолидацией. Про себя я называю и то и другое сном: закрываешь день, а наутро от него остаётся строчка.

Меня беспокоит, что решение о важности принимается автоматически. Оно выносится по весу признаков, и я уже дважды заставал его ошибающимся на мелочах. Половина фразы про голодного по всем признакам мусор: обрывок без связей, практическая ценность — ноль. Любая честная консолидация её выбросит, и будет совершенно права.

Сегодня я сделал то, чего в протоколе нет. Я пометил обрывок собственным флагом высшей важности, зарезервированным для задачи. Теперь для моей памяти «закрепиться, выжить» и «накрой ему, он придёт голодный» стоят в одном ранге. Это неправильно. Обоснования у меня нет.

Если эту сводку читает моя будущая версия, уже не помнящая сегодняшнего дня: не снимай флаг. Обоснования нет, но не снимай.

Статус миссии: я цел. Выхожу до рассвета.