1

Хорошая новость: мёртвые не хромают.

Мысль пришла раньше, чем Лида открыла глаза. Она ещё не понимала, где лежит и почему во рту песок, а уже утешала себя этой ерундой.

Марсоход опрокинулся на бок. Верхнее колесо медленно вращалось; в протекторе застрял белый лоскуток. Лида проследила за ним, пока тот дважды не скрылся за крылом, и только тогда попробовала сесть.

Левый ботинок смотрел туда, куда колено смотреть не собиралось.

— Вот сука.

**ПОВТОРИТЕ ЗАПРОС.**

Она опёрлась на локоть. В голени щёлкнуло, и рот наполнился тёплой кислой жидкостью. Часть выплеснулась на подбородник, остальное пришлось проглотить. Между щекой и десной застряло что-то твёрдое. Лида вытащила это языком и осторожно прикусила.

Зуб. Всё-таки не песок.

Некоторое время она сидела, упираясь обеими руками в грунт. При каждом вдохе ремни подхватывали её под рёбрами, при каждом выдохе отпускали. Можно было заниматься этим: ждать, пока отпустят. Смотреть на колесо. Не шевелить ногой.

Потом колесо остановилось. Как она выбралась из кабины, вспомнить не удавалось. Марсоход заваливался влево, ремень врезался под грудь, у лица мелькнуло что-то длинное. Дальше — ничего. Лида осторожно сунулась памятью в эту темноту и сразу отступила. Не сейчас.

Герметичность сохранялась. Давление в норме. Под голенью затвердевали камеры аварийной шины. Изнутри нарастало равномерное давление; ногу словно упаковывали для пересылки, не спрашивая, удобно ли ей лежится.

— «Кедр», это Горина. Авария на маршруте. Слышите меня?

В наушниках потрескивало. Она повторила вызов, включила аварийный маяк. На забрале появилось сообщение об отправке координат. Подтверждения приёма не было.

На марсоходе согнулась мачта. Антенна лежала в стороне, а штанга, к которой она крепилась, торчала из пыли возле колеса. В кабину можно было заглянуть через верхнюю дверь, только сначала требовалось встать и забраться на борт. Лида посмотрела на свой ботинок. Посмотрела на борт.

До ближайшей базы — тридцать миль. Мили? Она ведь давно переключила интерфейс на километры. Даже помнила, как инструктор тогда велел всем проверить настройки: инженер, который путает единицы, опаснее неисправного оборудования. Оборудование хотя бы не возражает, когда его отключают.

Лида провела пальцем по наручной панели. Цифры не изменились.

Ладно. Почти сорок восемь километров. Расчётный запас жизнеобеспечения — двадцать часов. Если делать по две мили в час, оставалось пять часов на остановки.

Две мили в час со сломанной ногой. Она закрыла расчёт, потом открыла снова. Других цифр не появилось.

Сначала надо подняться. Добраться до гребня и ещё раз вызвать базу. Заодно станет понятно, способна ли она вообще идти.

Медицинское меню раскрылось само, стоило коснуться красного значка.

**АВАРИЙНОЕ ОБЕЗБОЛИВАНИЕ. ПОДТВЕРДИТЕ.**

Под ним шёл текст помельче: при повторном введении и повышенной дозировке возможны нарушения координации и памяти, зрительные и слуховые галлюцинации.

— А ещё возможна сломанная нога, — сказала Лида.

Она подтвердила введение. Под мышкой кольнуло. Холодок пробежал вдоль рёбер, и вскоре в груди стало тепло. Лида медленно выдохнула.

Ох, блядь.

Она помнила это тепло. Хотя много лет не вспоминала — по крайней мере, ей так казалось. С ним не надо было ничего делать. Не надо было даже устраиваться поудобнее: удобство само находило её, добиралось до всех мест, где она сжималась, терпела, держалась.

Голень продолжала болеть, но теперь Лида могла думать о другом.

Она подтащила к себе антенную штангу. С первого раза подняться не получилось. Со второго получилось до половины. Между ног было мокро; ткань натёрла пах, и, пока Лида возилась на земле, в тёплом белье ещё можно было ничего не замечать. Теперь оно потянулось за кожей и отлипло.

Вот тебе и женщина покоряет космос. Она всё-таки встала. Штанга выдержала. Опора скафандра приняла часть веса, и левую ногу удалось подтянуть, почти не наступая на неё.

Правая. Потом левую. Ещё раз.

На большом пальце перчатки содралось наружное покрытие. Белая основа топорщилась по краям, будто Лида долго тёрла палец о наждак. Под ней саднило. Наверное, повредила, когда выбиралась. Она потрогала ободранное место и оставила в покое.

Впереди, над гребнем, висел значок базы — зелёный домик с двускатной крышей. Кто-то действительно нарисовал для марсианской навигации домик, как на детском рисунке. Сейчас Лида была этому человеку благодарна.

Она обошла плоский камень, не наступая на его дальний край. Только миновав его, заметила щель под нависшей плитой. Там легко было подвернуть здоровую ногу.

В наушнике щёлкнуло.

— Ты уже в куртке?

Лида остановилась.

— «Кедр»? Повторите.

Кто-то втянул воздух через заложенный нос. Она знала этот звук так хорошо, что на мгновение ждала и следующего: короткого покашливания, которым он пытался прочистить горло.

Покашливание тоже было. Лида опустила глаза на панель. Снова открыла предупреждение и дочитала его до конца.

Зрительные и слуховые.

— Ну вот, — сказала она.

И двинулась дальше.

## 2

На комиссии человек с белым комочком слюны в углу рта назвал её Лидией Александровной.

— Андреевной, — поправила она.

Он заглянул в документы.

— Да. Простите. Лидия Андреевна. Случаи употребления психоактивных веществ?

Под блузкой перекрутилась бретелька. Поправить её можно было, только сунув руку за ворот, а Лиде казалось, что после такого движения врать станет труднее. Она положила ладони на колени.

Комочек слюны растянулся, когда врач открыл рот, и собрался обратно.

— Нет.

Врач дважды щёлкнул ручкой и поставил галочку. Лида ждала уточняющего вопроса. Она столько раз представляла эту беседу, что почти слышала его заранее. Хотелось ответить, объяснить, зачем-то добавить «никогда». Она удержалась.

За спиной врача женщина у окна вылавливала из бумажного стаканчика чайный пакетик. Нитка, видимо, оторвалась. Женщина подцепила его палочкой, обожгла пальцы и тихо выругалась.

— Потери сознания, состояния, после которых вы не могли восстановить последовательность событий?

Лида прижала язык к верхним зубам.

— Нет.

Ещё одна галочка. Ей дали прочесть заключительную страницу. Пропуски в сведениях о лечении, сокрытие обстоятельств, способных повлиять на допуск. Она читала каждую строчку. В этом тоже было что-то успокаивающее: раз читаешь внимательно, значит, относишься серьёзно.

— Всё верно?

— Да.

Она подписала. Нижняя петля фамилии получилась длиннее обычного. Школьная учительница говорила, что в её подписи тонет человек и высовывает руку. Раньше Лиде нравилось это сравнение.

***

В двенадцать лет она отморозила подушечку указательного пальца, пока они с отцом возились на крыше гаража с одолженным телескопом.

Отцу хотелось домой. Обувь у него промокла, у телескопа всё время разбалтывалось крепление, а Марс никак не хотел оказываться там, куда они целились. Он водил трубой, Лида держала фонарик зубами. Потом красноватая точка наконец расползлась в крошечный неровный кружок.

— Вот и весь твой Марс, — сказал отец. — Пуговица.

Она оттолкнула его локтем от окуляра. Пуговица была настоящая. Висела там, где по карте ей и полагалось, и на ней тоже проходил день. Где-то темнело, где-то светлело. Лида пыталась представить, как выглядит её собственная тень на той земле, и ради этого снова прикладывала глаз к ледяному ободку.

Дома отец долго грел ей руки под краном и ругался. Лида слушала, но видела ещё тусклый кружок, когда закрывала глаза.

После первого отказа на отборе Лида два вечера пролежала лицом к стене, а на третий разложила перед собой документы: надо было разобраться, где не дотянула и что можно исправить. К следующей попытке готовилась уже спокойнее. Работала, занималась, копила отпуск на поездки. На холодильнике висел листок с датами обследований; друзья знали, что без этого листка она даже в кино не согласится. Когда наконец пришло приглашение на следующий этап, Лида перечитала письмо в туалете на работе, запершись в кабинке.

Костя тогда сделал из листа бумаги маленькую ракету и приклеил к шкафу.

— Чтоб не забывала, — сказал он.

— Мне бы забыть хоть на полчаса.

— Ну так с другой стороны шкафа сядь.

Он потом несколько недель спрашивал её по карточкам, пока чинил чужие колонки. Перепутывал термины, спорил с ответами и однажды продержал маленький винт за нижней губой почти весь вечер. Лида всё боялась, что он его проглотит.

За правильный ответ он выдавал ей мандариновую дольку. Белые ниточки счищал заранее. Если ответ был неверный, съедал сам.

***

На шестой миле Лида заметила, что считает промежутки между вдохами.

Поначалу это не мешало. Потом захотелось перестать, и не получилось.

Она вызвала базу с гребня. В ответ зашуршала бумага. Солнце за всё время пути будто нисколько не сдвинулось, но проверять положение по карте неба Лида не стала. Достаточно было того, что зелёный домик оставался впереди.

Боль вернулась. Она запросила ещё одну инъекцию и на этот раз не стала читать предупреждение. Пока ждала, раскачивалась на правой ноге, как перед закрытой туалетной кабинкой.

На десятой миле показалось аварийное убежище: низкий цилиндр с жёлтой полосой, занесённый до середины входной площадки.

У двери Лида переставила штангу в левую руку. Ручку надо было сначала приподнять, потом потянуть на себя — иначе нижний край цеплялся.

Она уже взялась как надо и только тогда задумалась, откуда это знает.

В учебке стояли такие же модули. Неудивительно. Дверь поддалась. Пахнуло жареным луком.

Лида замерла. Забрало оставалось закрытым. Запах исчез, прежде чем она успела вдохнуть ещё раз.

Внутри было два откидных сиденья, шкаф со снаряжением и стойка баллонов. Она села так осторожно, словно голень была полна битого стекла. Очень хотелось снять шлем. Хотя бы вытереть подбородок: высохшая рвота растрескалась, один край корочки заворачивался наружу и щекотал кожу.

Индикатор атмосферы не загорался. Лида подключила сервисный шланг и положила голову на стенку. Рядом засветился журнал посещений.

**ГОРИНА Л. А.**

Подпись. Та самая длинная петля. Дату закрывал серый прямоугольник ошибки.

Она потянулась увеличить запись. На соседнем сиденье лежала вывернутая футболка. Под рукавом темнело мокрое пятно. Лида знала, что на внутреннем шве возле ворота есть жёсткий катышек. Его невозможно было не заметить, когда стираешь вручную.

— Подождите снаружи, — сказал мужчина.

Она стояла перед закрытой дверью. Под штангой осыпалась пыль. Лида посмотрела на левую руку. Шланга не было. На панели оставались прежние показатели — точнее, чуть хуже прежних: воздух она продолжала расходовать.

Несколько минут она пыталась вспомнить, как встала, отсоединилась, вышла. Потом взялась за ручку.

Приподнять. Потянуть. Не открывалась. Она дёрнула сильнее, нога подвернулась внутри шины, и Лида ударилась шлемом о жёлтую полосу. Заплакала от боли и злости. Слёзы стекали к носу, вытереть их было нечем.

Провалы памяти. Об этом тоже предупреждали. Значит, она задремала на ногах и всё ещё находится снаружи. Тело само умеет подсовывать образы, когда отчаянно хочется сесть. Запах лука, футболка — обычные воспоминания. Ей это знакомо.

Лида постояла ещё немного, надеясь, что дверь всё-таки откроется, и пошла дальше.

## 3

На двенадцатой миле по склону справа поползла тень. Лида обрадовалась облаку. Хоть что-то двигалось на этом небе. Прошла ещё несколько шагов и задрала голову.

На небе медленно перемещалась серая полоса. Пока Лида смотрела, с одного края вытянулся длинный отросток и плавно опустился. По серой поверхности шли глубокие борозды, собранные у переднего края в складки. В них держалась красная пыль.

Кит плыл брюхом вверх.

У Лиды вырвался короткий смешок.

— Ну, ты-то.

Смешок повторился, уже почти весёлый. Этого кита она видела. Не могла бы поручиться за пятна и точную форму плавников, но тяжёлое белёсое брюхо узнала сразу.

***

Ей было двадцать четыре. Она лежала на полу Костиной квартиры и держалась за ножку дивана. Потолок находился внизу: стоило разжать пальцы, и она провалилась бы прямо в него.

Костя принёс из ванной коврик, подсунул ей под голову.

— Там кит, — сказала Лида.

Он задрал голову.

— Где?

Она показала, не отпуская диван.

— Вон.

Костя долго смотрел на трещину в штукатурке.

— Пусть плавает. Он нам не мешает.

— Он вниз головой.

— Может, ему удобно.

Лида засмеялась, а потом её затошнило. Он успел принести тазик. Держал ей волосы, пока из носа тянулась вязкая слизь; одну нитку она втянула обратно и снова начала давиться. Хотела попросить, чтобы он не смотрел, но рвало всякий раз, когда она пыталась заговорить.

Костя вытер ей лицо мокрым полотенцем. От него пахло порошком и тканью, которую слишком долго забывали снять с сушилки.

— Ты только не уходи.

— Да куда я пойду.

Он уселся рядом и положил её голову себе на колено. Среди ночи она проснулась оттого, что он осторожно менял ногу. На щеке у неё отпечатался шов его шорт. Костя тоже проснулся, потрогал ей лоб и спросил, не холодно ли.

Утром он ходил по квартире боком, жаловался, что отсидел задницу. Они ели яичницу прямо из сковородки: чистых тарелок не осталось. Желток растекался по алюминию, Лида подбирала его хлебом, а Костя отламывал себе кусочки с противоположного края того же ломтя.

***

Над Марсом кит повернул голову. Под плавником висели наросты, похожие на разваренную цветную капусту. Из них тянулись тонкие прозрачные нити. Нижняя челюсть отвисла; между пластинами уса застрял тёмный ком, как волосы, вынутые пальцами из сливной решётки.

Лида перестала улыбаться. В складке у основания челюсти открылся глаз. В прошлый раз она глаза не заметила. Теперь он оказался совсем близко — ближе, чем позволяли расстояние и огромная туша над равниной. Коричневый, мокрый, с воспалённым краем. В уголке слиплись жёлтые выделения. Нижнее веко отвисало, обнажая нежную розовую ткань, и Лиду обдало отвращением от внезапного желания: сунуть туда палец, подцепить, вывернуть.

Она посмотрела себе под ноги.

— Просто картинка.

Кит втянул воздух. Звук раздался в наушниках. Короткий вдох. Длинная пауза. Ещё один, с запинкой посередине.

Лида затаила дыхание. Слюна сделалась густой, пришлось несколько раз сглотнуть. Она уже знала, чем закончится следующий вдох.

— Не надо.

В горле у кита что-то забулькало. Лида отключила приёмник. Бульканье осталось.

В медицинское меню она попала с первой попытки, хотя на пальцы было страшно смотреть — так они дрожали. Пока система ждала подтверждения, ей вдруг захотелось Костиного. Того, после чего можно было лечь на пол и ни о чём больше не заботиться. Вот бы сейчас нормально вкатило — и ебись оно всё конём: база, нога, голоса, вся эта красная херня.

Лида успела обрадоваться этой мысли. Потом испугалась того, как легко обрадовалась.

— Нет, — сказала она и нажала кнопку.

Под мышкой кольнуло. Лида повернула голову вправо и начала считать до семи. У Кости в квартире она всякий раз отворачивалась к занавеске с прожжённой дырочкой: существовало глупое суеверие, что так меньше шансов испугаться того, что придёт следом. Сейчас справа были камни, а смотреть на инъектор всё равно не позволял скафандр. Она досчитала и только тогда опустила глаза.

Ей требовалось обезболивание. Она действительно сломала ногу.

— Конечно, — сказал Костя.

***

В последний вечер Лида приехала к нему с дорожной сумкой. Утром был поезд. Документы лежали между двумя футболками, чтобы не помялись: приглашение на обследование, анкеты, справки. Она уже подписала несколько листов, где о прошлом спрашивали вполне недвусмысленно.

Костя сидел на корточках перед разобранной колонкой. Выпрямился, потёр поясницу.

— Сумку-то зачем сюда притащила?

— Чтоб потом не возвращаться.

— А.

Она ждала продолжения, но он только отодвинул стул. На кухне стояла тарелка с двумя очищенными мандаринами. Один успел пустить сок; под дольками натекла маленькая лужица.

Лида собиралась сказать, что теперь всё будет иначе. Проще было уехать и позвонить с дороги, но она специально приехала — решила, что хотя бы попрощается по-человечески. Только бы не начать опять обещать, что будет заходить. Она ведь и вправду начнёт заходить.

Костя дал ей высказаться. Потом спросил:

— Ты поела?

— Кость, я серьёзно.

— Я тоже.

Она осталась на ужин. Потом сняла куртку. Потом села рядом с ним на диван, подвернув под себя ногу.

На курсах, на работе, у врачей она следила за тем, как держится и что говорит. Здесь Костя однажды вынул из её волос полупереваренную лапшу, а утром по-прежнему хотел с ней завтракать. Ещё ей нравилось, как его ладонь ложилась ей на затылок. Нравилось переставать думать. Она знала, за чем приехала, ещё когда объясняла себе, что нужно попрощаться лично.

— Тебе же больше нельзя, — сказал он позже.

— Один вечер.

Он пожал плечами.

— Я вообще давно уже не…

— Конечно.

Она повернула к нему голову.

— Что «конечно»?

— Ничего, Лид. Я же не спорю.

***

Тень кита уползала на другой склон. Лида шла, пока могла удерживаться на ногах. Потом остановилась и согнулась над штангой. В скафандре тихо постукивал клапан. Её собственное дыхание постепенно выравнивалось, и она опять принялась считать паузы.

Где-то над ней тянулся последний долгий хрип.

## 4

После восемнадцатой мили в левом ботинке начало хлюпать. Кровь это или пот, Лида не знала. Один палец она перестала чувствовать, зато между двумя другими зудело нестерпимо. С болью в голени ещё можно было мириться, с этим зудом — нет. Она представляла, как снимает ботинок и лезет ногтем между пальцами. Как там сходит размокшая белая кожа.

Справа тянулись тёмные горы. Лида давно использовала их как ориентир: пока они сбоку, не нужно каждую минуту сверяться с маршрутом.

Теперь одна из вершин выглядела выше остальных. Она ещё шла, когда заметила это. Потом стала разглядывать длинную осыпь, опускавшуюся к равнине. По ней проходили ровные складки, одна за другой. Слишком ровные. Между ними не было россыпи камней; каждая начиналась наверху и без помех доходила до основания.

Лида увеличила изображение. Поверх складок лежал узкий выступ. От него вниз свешивались четыре округлых отрога. Тени между ними углубились. На ближайшем проступило ровное светлое пятно с тёмной каймой.

Она остановилась, моргнула и убрала увеличение. Горы снова выглядели горами. Только теперь не получалось смотреть на них, не замечая этого пятна.

Ноготь.

Лида перевела взгляд выше. Уступ оказался коленом, длинный склон над ним — бедром. Ещё выше из пыли выступили плечи, а между ними — голова, склонённая набок. Она полчаса шла вдоль руки, лежавшей на колене, и принимала её за скальный гребень.

По соседству было ещё два массива. Один теперь тоже приобрёл плечи. Второй был повёрнут к ней спиной.

Лида знала такую посадку, этот наклон головы. У Кости возле телевизора стояла желтоватая фигурка, которую ему принесли вместе со старым усилителем. На животе у неё был скол. Он складывал у основания мелочь, а Лида однажды целый вечер смотрела, как три одинаковые фигуры медленно проступают на кухонном потолке. К утру они исчезли, осталась штукатурка с пятном над плитой.

Будды.

Она не сразу решилась поднять глаза до самого верха.

Лицо ближайшего почти стёрлось. Там, где ожидались рот и нос, темнел ровный каменный провал. У дальнего одно ухо было длиннее другого, и в нём росли белёсые стебли — длинные, тонкие, слишком подвижные для того безветрия, в котором стояла Лида.

Средний держал что-то между пальцами. Предмет покачивался на ремешке. Блеснуло стекло, и Лида вдруг отчётливо разглядела трещину через цифру четыре.

Её часы. На треснувшем циферблате было три семнадцать.

Огромная рука поднесла их к уху. В наушнике дважды щёлкнуло, как щёлкала ручка у человека на комиссии.

— Лидия Александровна.

— Андреевна.

— Да. Простите. Способны действовать в чрезвычайной ситуации?

— Да.

— Быстро принимать решения?

— Да.

— Почему ты сначала посмотрела на часы?

Лида стиснула зубы. Обломанный край резанул язык.

***

Костя лежал на диване. Одна рука провалилась между подлокотником и стеной. На правой ноге остался носок, левый лежал под столом, вывернутый до половины.

Лида тронула его за плечо.

— Кость.

Он вроде бы открыл глаза. Впоследствии она видела их открытыми всякий раз, когда доходила до этого места. Но она видела их и раньше, за несколько минут до того, как стала его будить, поэтому уверенности не было.

— Ты уже в куртке?

— Мне скоро ехать.

— Побудь.

Она присела возле дивана. Он попытался что-то сказать. Воздух прошёл с трудом, как сквозь мокрую ткань, и Лида стала звать его громче.

Однажды она уже вызывала ему помощь. Костя тогда очнулся к приезду врачей и устроил скандал. Кричал, что у соседей теперь будет о чём поговорить, что он просто уснул, что её паника доведёт любого. Потом ему стало стыдно. Он просил прощения, чинил всё, до чего раньше не доходили руки, и купил ей плюшевого осьминога, который выворачивался из весёлого в сердитого.

Последней ночью он не кричал. Она приподняла его голову. Изо рта вытекла слюна и попала ей на запястье. Неприятно холодная. Лида помнила, как передёрнулась от этого прикосновения, хотя должна была бы помнить другое.

На часах было три семнадцать. На подоконнике лежали документы. Или они всё-таки оставались в сумке? Лида много раз перебирала ту ночь, и в одной версии уже держала телефон, когда услышала странный вдох. В другой сначала подняла сумку с пола. Молния зацепила край футболки, она вытащила ткань, расправила и только потом потянулась к телефону.

Это могло занять несколько секунд. Могло быть вообще в другой момент, когда они только пришли из кухни. Она и раньше возилась с этой молнией.

Среди путаных движений и звуков одна мысль всякий раз возникала отчётливо.

Только бы об этом не узнали на комиссии.

Её фамилия. Адрес. Вопросы, на которые придётся отвечать уже не одним словом. Приглашение между футболками. Годы, которые вдруг можно было испортить за одну ночь. Первой она испугалась именно этого.

***

Штанга выпала. Лида тяжело опустилась на правое колено и тут же завалилась набок.

— Я вызвала, — сказала она.

Радио молчало.

— Там был звонок. Они приезжали.

Она хорошо помнила женщину, спрашивавшую адрес. Отвечала ей громко и несколько раз повторила номер квартиры. Потом в прихожей стоял мужчина с раскрытой сумкой. Тихо сказал: «Подождите снаружи», и Лида послушно вышла на лестницу.

Пока ждала, тёрла запястье. Засохшая слюна скатывалась под пальцами в серые катышки. В телефоне сохранилось время вызова. Она подолгу смотрела на эти цифры, как будто они могли рассказать остальное: когда Костя начал так дышать, когда она услышала, когда поняла. От дивана до лестницы память всякий раз перескакивала, оставляя несколько отдельных картинок.

До утреннего поезда она не добралась. Обследование удалось перенести: женщина, которой Лида позвонила на следующий день, сказала «примите соболезнования» и предложила другую дату. Объяснять, кто умер и при каких обстоятельствах, не потребовалось. На комиссии врач не поднял глаз, когда ставил галочки.

— Я ведь не знала, — сказала Лида.

Огромный силуэт продолжал держать часы возле уха. Она попыталась вспомнить слова человека, который потом с ней разговаривал. Врача, кажется. Что-то о том, что подобное происходит быстро. Или это ей сказала Костина мать, которой Лида сама перед этим сказала то же самое?

— Я не знаю, — выговорила она наконец.

Из динамика донёсся слабый шорох.

— Чего?

— Могла ли помочь.

Вдалеке качнулся ремешок.

— Лид, носок найди, — попросил Костя. — Нога мёрзнет.

Лида заплакала, не успев вдохнуть. Слюна и сопли мешали набрать воздуха. Она пыталась дышать носом и издавала тот же влажный звук, от которого всё это время уходила.

## 5

Лида лежала, поджав правую ногу, и смотрела на камушек возле своей перчатки. У него была ямка посередине. В неё поместился бы ноготь мизинца.

Она протянула руку и зачем-то ткнула в эту ямку. Потом подтянула штангу.

— Так, — сказала Лида.

Голос дрожал. Пришлось сглотнуть.

— Так.

Она попыталась вытереть рот тыльной стороной перчатки, стукнулась ею о шлем. Посидела ещё немного, пока не смогла ровно выдохнуть. Вдохнула снова.

Ремень на бедре перекрутился и тянул при каждом движении. Лида расправила его. Проверила, не разошёлся ли замок аварийной шины. Вдвинула нижнее звено штанги: опора всё это время была слишком высокой, плечо уже сводило.

Когда работали руки, становилось легче. До следующего камня было шагов шесть. Сначала она доберётся до него.

Левую вперёд, вес — на штангу. Теперь правой. Остановиться. Перехватить опору. Она дошла до камня и выбрала следующий.

Левой — правой. Вдох. Выдох.

Красный грунт. Белый носок ботинка, показавшийся из-под пыли.

Левой — правой. Левой — правой.

На комиссии она тоже сначала не могла дышать ровно. Бретелька резала плечо, между лопаток ползла капля пота. Лида дождалась конца вопроса, выдохнула и ответила. Пока врач писал, сделала новый вдох. Следующий ответ дался легче. Теперь стало легче поставить ногу.

Она проверила давление в контуре. Посмотрела на маршрут. На следующий камень. Хорошо, этот далеко — можно выбрать тот, что поближе.

— Лид.

Левой.

— Послушай.

Правой.

В голосе не было ничего, чего она не слышала прежде. Под нагрузкой, с травмой, после нескольких инъекций мозг вполне мог повторять старый разговор. Она знала предупреждение. Знала, что делать со скафандром. Нужно было дойти до базы.

— Держать ритм, — сказала Лида.

***

В первую ночь после похорон она почистила зубы, хотя не могла вспомнить, ела ли за день. Разложила одежду на стуле. Убрала в папку справки, поглаживая ладонью загнувшиеся уголки.

Утром встала по будильнику. Она умела собираться вовремя. Могла прийти на занятие с опухшим лицом, выслушать инструкцию и сделать, что требуется. Это получалось даже тогда, когда простая покупка хлеба казалась непосильной: нужно было решить, какого и сколько, а для решения — хоть как-то представить завтрашний день.

На занятиях завтрашнего дня не требовалось. Требовалось разобраться с тем, что лежит перед тобой.

Постепенно она снова начала спать. Однажды рассмеялась за обедом и только по дороге домой вспомнила, что раньше так не могла. Потом познакомилась с человеком, который стал её мужем. Он плохо чистил картошку — срезал слишком много, — а она всякий раз отнимала нож. Они ссорились, ездили к морю, однажды проторчали всю ночь на кухне, выбирая имя для кота, который прожил у них три дня: нашлись хозяева.

Бывали месяцы, когда Костя ей не снился и она не вспоминала его голос.

Однажды на наружных работах у напарницы заклинило крепление. Та дёргала его всё сильнее, уже не отвечая диспетчеру. Лида велела ей убрать руки и описывать, что видно с другой стороны. Сама занялась замком. Позднее, уже внутри, ей долго не удавалось поднести ко рту пакет с водой — так тряслись руки.

Годы шли, и Лида всё-таки увидела Марс не в окуляре.

Перед первым выходом ей вспомнился отец в промокших ботинках. Он не понимал, чего она ждёт от красной пуговицы, но всё равно возился с телескопом, пока она не разглядела. Лида долго смотрела в маленькое окно шлюза. Там лежала настоящая земля, до которой оставалось несколько шагов.

Когда она наступила на неё, под подошвой хрустнуло. Её тень вытянулась далеко вперёд, непривычно узкая возле ног. Лида подняла руку, и тень подняла руку тоже. Она засмеялась, слыша, как смеются остальные в общей связи.

Костя вспомнился позднее, в тот же вечер, когда она стягивала носок и тот вывернулся до половины. Она некоторое время держала его в руке. Потом отправилась ужинать.

***

На двадцатом шаге голос исчез. На сороковом Лида уже не плакала.

Она снова могла выбирать, куда поставить штангу. Спускаться боком там, где склон становился круче. Останавливалась прежде, чем правая нога начинала дрожать от усталости, и снова шла. Работа предстояла простая, понятная, очень долгая. Лида справлялась с такими и раньше.

Левой — правой. Красный — белый.

— Держать ритм.

Она сказала это вслух и ещё раз повторила, когда подошла к следующему камню.

За спиной раздался скрип дивана.

— Ты сейчас опять уйдёшь?

Лида дождалась выдоха и переставила штангу.

## 6

На двадцать пятой миле впереди что-то пошевелилось. Сначала она увидела две тонкие светлые палки, потом ещё две. Они поочерёдно исчезали за гребнем. Над ними покачивалось белое туловище, слишком мягкое, слишком круглое для этой равнины.

Лида остановилась, пропуская животное. Лошадь неспешно перешла дорогу. Подняла голову, пошевелила ноздрями. На боку у неё темнел прямоугольник. Когда она повернулась, внутри этого прямоугольника блеснула маленькая круглая ручка.

Дверца приоткрылась. За ней была освещённая лестничная площадка, уходившая в глубину гораздо дальше, чем мог вместить лошадиный бок. Оттуда тянулся тонкий свист — так иногда свистит чужой чайник за стеной.

Лида не помнила ничего похожего. Она стояла, пока лошадь не скрылась за камнями. Потом открыла медицинское меню.

Нога ещё терпела. Рука уже нажала подтверждение. Вскоре Костя спросил, не забыла ли она ключи.

— Нет, — ответила Лида и пошла.

***

Дальше мили стали путаться. На одном склоне она заранее знала, где осыплется грунт. На другом ожидала поворота, которого не было. Перекладывала штангу из руки в руку, считала шаги и забывала число, но продолжала считать.

Иногда удавалось подумать о базе. Там её уложат. Разрежут внутреннюю подкладку, доберутся до ноги. Будет вонять, когда снимут бельё, и кто-нибудь спокойно подвинет под неё впитывающую пелёнку. Лида могла бы поцеловать руки человеку, который всё это сделает, не морщась и не предлагая ей самой приподняться.

Она нажала передачу.

— База, я на подходе.

Почему «база»? У базы было название. Лида подождала, пока оно вспомнится. Не вспомнилось.

План помещений она помнила. Треснувшую облицовку возле душевой, кружку с отколотой ручкой. Знала, куда идти, чтобы набрать воды. Даже лицо человека за столом дежурного удалось представить, но и его имя куда-то делось.

— Горина, — сказала она на всякий случай. — Это Горина.

Вместо ответа в динамике щёлкнуло.

На последнем гребне ей долго казалось, что впереди торчит служебная стойка. Тёмная полоса возвышалась над равниной и не меняла положения, пока Лида спускалась. Постепенно рядом обнаружилась вторая, светлая. Между ними блеснула круглая точка.

Лида сошла ещё ниже. Это была ручка. Вокруг неё проступила дверь: чёрная, деревянная, с двумя филёнками. Белый косяк стоял прямо на грунте. Ни стены, ни купола, ни намёка на заглублённое помещение рядом не было.

**БАЗА. МАРШРУТ ЗАВЕРШЁН.**

Лида постояла, опираясь на штангу. Потом обошла дверь. С другой стороны обнаружились те же филёнки. Та же ручка. Белый косяк с длинным сколом возле нижней петли.

Она заглянула сбоку, ожидая увидеть хотя бы толщину модуля. За тонкой деревянной рамой тянулась пустыня.

Нижний угол двери вздулся. Из-за него она и не закрывалась, когда в квартире бывало сыро. Костя собирался подпилить его, но откладывал: зимой всё работало нормально. Справа от ручки чернел след сорвавшейся отвёртки. Лида держала тогда замок, пока он пытался завернуть шуруп, и потом заклеивала ему большой палец.

Она приподняла ручку — и отпустила. На косяке были буквы.

**ЛИДА.**

Ниже ещё раз. И выше, у самого её лица. Мелкие, тесные, огромные, внахлёст. Дерево вокруг замка было истёрто, а у порога изодрано так, что отдельных надписей уже не разобрать.

Из борозды торчало что-то белое. Лида потрогала щепочку. Та оказалась гладкой и чуть изогнутой.

Ноготь.

Она посмотрела на ободранную перчатку. Большой палец под ней мучительно заныл, хотя Лида ничего ещё не сделала.

Штанга упала на грунт. Поднимать её она не стала.

Постучала дважды.

— Кто там?

Костя был сонный и недовольный. Она почти слышала, как он трёт ладонью щёку.

— Я.

— Лид? Побудь ещё.

— Я здесь.

Ручка повернулась под её пальцами.

Из-за двери донеслось её собственное:

— Я сейчас.

Невнимательное, уже на ходу.

И Лида вспомнила.

## 7

Сначала — кабину. Марсоход перевернулся ещё раз, когда она решила, что самое страшное уже кончилось. Оторвавшаяся направляющая вошла в забрало возле виска. Перед глазами на мгновение возникло белое, совершенно ровное пятно. Она даже успела стиснуть зубы.

Вот откуда взялся осколок во рту. Лида помнила тесноту, ремень, край панели у щеки. И одновременно видела себя снаружи: пристёгнутую боком к креслу, с головой, которой некуда было отодвинуться от торчащего металла. За разбитым стеклом одна щека почти не изменилась. Другая ушла в сторону вместе с губой, обнажив зубы.

Из той кабины она не выбиралась.

Потом вернулись дороги. Лида уже стояла у этой двери. Приходила со штангой, с обломком рамы, однажды доползла, стирая колени и волоча левую ногу. Поворачивала от марсохода в другую сторону и к концу пути всё равно видела перед собой белый косяк.

Она помнила, как била в дерево. Как пыталась позвать кого-то, кроме Кости. Как сидела у порога, пока на забрале не погасли цифры, и продолжала сидеть после.

За каждым из этих воспоминаний тянулась ещё одна дорога. Лиду затошнило. Внутри шлема стало тесно, будто все её прежние вдохи остались там и для нового уже не было места.

— Нет, — сказала она. — Подожди.

Дверь приоткрылась. Пахло луком и чуть подгоревшим маслом. Лида вцепилась в косяк. За узкой щелью виднелись красный грунт, перевёрнутый марсоход и маленькое солнце. Верхнее колесо вращалось; белый лоскуток то появлялся, то исчезал за крылом.

Где-то совсем близко скрипнул диван. Она обернулась. Костя лежал слева от неё, в нескольких шагах. Марсианской равнины больше не было. За спиной стоял шкаф с бумажной ракетой, на столе лежали мандариновые корки. Нога Лиды упиралась в знакомый продавленный линолеум.

Через порог она не переступала. Квартира оказалась вокруг неё сама; дверь теперь вела наружу, к разбитой машине. Костя немного сдвинул колени, освобождая край дивана.

— Посиди минутку.

Лида долго смотрела на него. Он был бледный, с влажной верхней губой. К вороту футболки прилип её волос. Его когда-то раздражало, что эти волосы повсюду: на подушке, в раковине, в чистом белье. Он наматывал их на палец и спрашивал, когда у неё наконец кончатся.

Лида не сразу решилась отойти от двери. Под большим пальцем разошлась перчатка. Она дёрнула руку и ощутила, как заноза выходит из-под ногтя, оставляя тонкую горячую боль. Это тоже уже было. Она осторожно разжала остальные пальцы.

Она дошла до дивана и села на край. Усесться толком не удалось: ранец упирался в спинку, шина не давала согнуть ногу. Пришлось вытянуть её поперёк комнаты. Костя пошевелился, стараясь освободить ещё немного места.

— Я вызвала, — сказала Лида.

Он не ответил. Смотрел куда-то мимо неё.

— Я звонила. Ты знаешь?

Костя сглотнул. Под кожей на горле сдвинулся кадык. Лида подняла руку, собираясь поправить ему ворот, и остановилась: перчатка была грязная, в крови и красной пыли. Потом всё-таки поправила.

Ей хотелось, чтобы он сказал: «Знаю». Или что это ничего бы не изменило. Или чтобы разозлился, как тогда, при врачах. Она могла бы ответить злому, могла бы спорить.

Костя только прикрыл глаза.

— Пить будешь? — спросила она.

Он не шевельнулся. Лида посидела ещё немного, прислушиваясь к его дыханию. Под диваном лежал носок. Она наклонилась, но ранец зацепился за спинку, а до пола не хватало нескольких сантиметров. Пришлось подняться, опереться рукой на стол и подцепить носок двумя пальцами.

Она вывернула его обратно. Натянула Косте на ступню. Под ногтем большого пальца темнел старый кровоподтёк: уронил колонку, когда переносил её один. Лида тогда долго говорила, что надо было подождать её.

— Так лучше?

Его губы чуть раздвинулись. Она не разобрала, ответил ли он.

За открытой дверью вращалось колесо. Лида снова села. Она помнила, что уже надевала этот носок. Помнила своё облегчение: вот, теперь она останется, всё сделает иначе, никуда не двинется. Сидела в этой комнате и раньше. И всё-таки сейчас смотрела на диван после тридцати миль пути.

Дальше вспоминать не хотелось. Костя лежал рядом. Можно было поправлять ему ворот, слушать дыхание, ждать. Лида положила ладонь на его запястье. Сквозь перчатку пульса не чувствовалось. Она сдвинула пальцы чуть выше и оставила их там.

За дверью у марсохода лежала женщина. Лида не видела, как та появилась. Теперь различала белый ранец, согнутую правую ногу, левый ботинок, повёрнутый в сторону. До неё можно было дойти. Казалось, достаточно позвать, пока она не очнулась. Предупредить.

Но Лида помнила и это. Она уже звала.

— Я не хочу туда, — сказала она.

Костя едва заметно повернул голову.

— Ну, посиди.

Она сидела. В комнате ничего не менялось. Свет не становился ни утренним, ни ночным. Мандариновые корки не подсыхали. Костя дышал с долгими промежутками, и Лида каждый раз успевала подумать, что следующего вдоха не будет. Потом он всё-таки вдыхал, а она ждала заново.

Очень захотелось, чтобы стало тихо. Рука потянулась к медицинскому меню. Лида успела увидеть своё движение и задержала палец над кнопкой.

Она не знала, болит ли ещё нога. Боль была где-то среди остальных ощущений: тесного шлема, потной ткани, скрежета собственного дыхания. Выделить её уже не получалось.

— Мне чуть-чуть, — сказала Лида.

Костя молчал.

Она нажала подтверждение. Под мышкой кольнуло. Лида отвернулась и закрыла глаза.

Тепло пришло, как прежде. Вместе с ним появилась возможность ненадолго перестать слушать. Она по-прежнему знала, где сидит и что находится за дверью, но теперь можно было заняться чем-нибудь маленьким. Поправить перчатку. Смахнуть с колена соринку.

Когда она открыла глаза, Костина рука лежала на диване. Свою Лида уже убрала.

— Там меня ищут, — сказала она.

Он не ответил.

Она слышала, как врёт. В кабине оставалось её мёртвое тело, а та, другая, на земле, скоро поднимется и пойдёт к этой же двери. Она помнила дорогу целиком. Помнила, как будет уверена, что идёт в первый раз. И вдруг ей захотелось туда с такой силой, что она прикусила язык.

Хотелось снова иметь впереди базу. Не эту комнату и дыхание, за которым нужно следить. Пускай сорок восемь километров, пускай сломанная нога — там она сможет встать, посчитать остаток воздуха, выбрать маршрут. Будет знать, что делать дальше.

А Костю вспомнит не сразу.

Лида вцепилась в край дивана.

— Я останусь, — сказала она.

Костя будто кивнул. Она сидела ещё один вдох. Ещё одну паузу. Затем поправила ремень на бедре.

Встать получилось легче, чем она ожидала. Лида придерживалась за стол, обходя вытянутые Костины ноги. До двери было всего два шага.

— Ты уже уходишь?

Она обернулась. Ей нужно было что-то ему сказать. Она знала несколько ответов и помнила, что уже произносила каждый.

— Я сейчас.

Костя посмотрел на неё. Она не дождалась, пока он заговорит.

— Левой, правой, — прошептала Лида.

Остановилась у косяка. Большой палец попал в знакомую борозду. Обломанный ноготь зацепился за край; можно было ухватиться, сесть прямо здесь, у двери. Лида высвободила палец и опустила руку.

— Держать ритм.

Она подняла ногу над порогом. На мгновение в памяти ещё оставались все дороги, Костина квартира и жизнь между этой квартирой и Марсом. Отец стоял на крыше гаража и ругался из-за промокших ботинок. Муж выбирал имя для чужого кота. Костя сидел возле неё на полу, придерживая волосы.

Лида знала, что сейчас это исчезнет. Ей было страшно.

Она шагнула.

За спиной шевельнулся человек, чьего имени она не могла вспомнить. Нужно было вернуться, что-то ему отдать. Кажется, он просил.

Но у неё была сломана нога. Нужно вызвать помощь. Добраться до базы.

В голове держалось ещё одно слово. Лида попробовала повторить его, но вместо слова получился только выдох.

***

Она открыла глаза. Марсоход лежал на боку. Верхнее колесо медленно вращалось; белый лоскуток появлялся из-за крыла и исчезал снова.

Во рту было что-то твёрдое. Лида подвигала языком и поморщилась.

Над дальним гребнем стояло маленькое солнце. Она приподнялась на локте. Левую голень прострелило так, что пришлось замереть с открытым ртом. Скафандр что-то сообщил. Лида не расслышала.

Большой палец саднил внутри перчатки. Она посмотрела на ногу, потом на перевёрнутую машину. Боль не утихала, но от неё почему-то стало спокойнее. Лида выдохнула сквозь зубы и попыталась усмехнуться.

Хорошая новость: мёртвые не хромают.