Много лет спустя. Ситтим, на равнинах Моава, восточнее Иордана.
К Иисусу привели человека, который, по словам старшего над вьюками, украл собственную верёвку. Оба держались за неё, и от этого дело казалось серьёзнее, чем было.
Иисус сел у входа в шатёр, где ещё держалась тень, и поставил рядом чашку с водой. Теперь солнце добралось до колен, чашка нагрелась, а он всё никак не мог закончить разговор, чтобы передвинуться. Один человек сменял другого; некоторые ещё издали начинали объяснять, с чем пришли, словно боялись, что к тому времени, когда дойдут, слушать их уже будет некому.
— Положите, — сказал он. — Никуда она не денется.
Старший отпустил свой конец, а молодой свернул верёвку и положил её у ног. Над костяшками его правой руки подсохла кровь.
— Как тебя зовут?
— Нери, из Гада. Я ему верёвку на четыре дня дал, а сегодня шестой. С утра пришёл забрать, он меня и слушать не стал.
— Мы за водой собирались! — сказал старший. — Мехи связаны, всё готово. А он подошёл и начал отвязывать. Я говорю: подожди, вернёмся — заберёшь. Нет, ему сейчас надо.
— Ты и вчера говорил: вернёмся — заберёшь.
— Вчера мы до темноты со стадом провозились. Ты сам там был.
Иисусу хотелось спросить, почему они не могут решить это между собой. Он почти открыл рот и вовремя остановился. Решать между собой они уже попробовали; кровь на руке, вероятно, появилась тогда же.
— Что случилось? — спросил Иисус, указывая на ободранную руку.
— Он меня схватил. Я отдёрнул руку, о жердь и ободрал.
Старший провёл ладонью по красной шее.
— Я его остановить хотел. Он бы всё на землю поскидывал.
— Пустые мехи были.
— Пустые и были, потому что мы их за водой несли!
Нери отвернулся. Возле шатра задержались двое прохожих: один нёс корзину, второй вёл осла с перевязанной ногой. Оба были заняты, но постоять и послушать всё-таки успевали.
Иисус подождал, пока спорящие замолчат. За тридцать дней плача о Моисее в стан вернулись обычные звуки. Поначалу люди стеснялись даже окликнуть друг друга слишком громко. Теперь где-то смеялись, бранились у загонов, звали потерявшегося ребёнка. Плач ещё слышался по вечерам, но всё чаще его прерывали просьбой подвинуться, подать воды, придержать животное.
Иисус тоже хотел вернуться к чему-нибудь обычному. Беда состояла в том, что обычное всё время приводили к нему.
— На четыре дня ты обещал? — спросил он старшего.
— Обещал. Думал, успеем.
— А когда не успел, сказал ему?
— Да он же видит, сколько у нас работы.
— Не видит, — сказал Иисус. — У него своя.
Когда Иисус нагнулся за верёвкой, у него потянуло поясницу. Он выпрямился, положил верёвку на колени и только тогда продолжил разговор. Нери следил за его руками с такой тревогой, будто Иисус мог сейчас передать верёвку старшему и тем самым закончить дело.
Верёвка была добротная, плотно сплетённая. На одном витке волокна разошлись пушистым пучком. Иисус потянул их в разные стороны и увидел, как внутри приоткрывается тёмная щель.
— Здесь давно так?
— Не было этого, — сказал Нери, присев рядом.
Он провёл пальцем по перетёртому месту и посмотрел на старшего. Старший отвёл взгляд к людям у шатра.
— Всё тебе возвращай как новое, — пробормотал он.
— Я тебе целую дал.
— Тихо, — сказал Иисус.
Иисус узнал в своём резком окрике Моисея. Старик так обрывал людей, когда уставал, а потом некоторое время смотрел себе под ноги, давая успокоиться и им, и, возможно, самому себе. Иисус невольно опустил взгляд и отвёл ногу от мелкого камня, вдавленного в пыль.
За спинами пришедших стоял Ахан из колена Иуды. На согнутой руке у него висел ремень, который Иисус отдал ему вчера для починки. Ахан успел рассмотреть верёвку издали; теперь он вытянул шею, пытаясь увидеть повреждённое место.
Иисус протянул ему верёвку.
— Посмотри, держать будет?
Ахан присел, отложив ремень на край подстилки. У него были широкие пальцы с тёмными трещинами возле ногтей. Он расправил волокна, потянул, перевернул верёвку и только тогда ответил:
— Если дёрнуть с грузом, может порваться. О край её тёрли. Ты кожу подкладывал?
Старший махнул рукой.
— Чем привязать, и то выпрашивать приходится. Где я тебе ещё кожу возьму?
— У меня можно было спросить. Обрезки есть.
Ахан сказал это спокойно, даже с некоторым удивлением. Старший покраснел сильнее.
Нери сидел на корточках, опустив руки между коленями. Пока он считал верёвку целой, громко сердился, а увидев повреждение, замолчал. Иисус понял, насколько ему обидно.
— Зачем она тебе сегодня?
— Завтра хотел с человеком к жене отправить. У нас навес над загоном не доделан, я перед уходом не успел. Одну сторону пока кое-как подвязали, ветром всё треплет. Вот эту я для него и оставлял.
Люди Гада уже получили землю восточнее реки. Семьи и скот оставались там, а мужчины вернулись в войско: они обещали Моисею помочь остальным коленам взять свои уделы. Нери предстояло идти на запад, оставив собственный дом за спиной. Иисус помнил собрание, на котором договорились об этом. Тогда говорили о земле, стадах и вооружённых людях. О недоделанных навесах речь не заходила.
— Давно видел своих?
— Перед тем как Моисей умер. Они у родных жены пока. Сын всё ходил следом, спрашивал, когда закончу.
Нери провёл ладонью по затылку.
— Ему четыре. Сам теперь строит. Жердь вынет, козлят выпустит и зовёт мать посмотреть, что получилось. Она за ними весь день бегает.
Нери улыбнулся, не глядя на остальных. Он всё ещё сердился, но теперь Иисус понимал, почему ему так нужна верёвка: раз сам не может вернуться, пусть дома закончат хотя бы эту работу.
За Иорданом тоже были загоны. Иисус помнил один возле виноградника, низкую ограду из жердей и калитку, подпёртую камнем. Иногда ему казалось, что из той разведки он запомнил слишком много ненужного. Удобный подъём к городу вспомнил бы не сразу, зато кувшин под лозой видел отчётливо.
— К вечеру успеешь? — спросил он Ахана.
— Успею. Только новое вплести надо. Если это место просто обмотать, надолго не хватит.
— Скажи ему, что понадобится. — Иисус показал на старшего. — Пусть найдёт.
— А воду чем нести? — спросил тот. — Мне к полудню велено вернуться.
— Больше ничего нет?
— Две короткие верёвки на корзинах. Только корзины тоже переносить надо.
— Сними с корзин. Сначала воду принесите.
Старший объяснил: корзины стоят в проходе, по которому поведут животных. С них нельзя просто снять перевязи и оставить на месте — всё растопчут.
— Поставьте корзины у моего шатра. Здесь никому не помешают. Когда принесёте воду, заберёте.
— Ты поможешь ему перенести, — сказал Иисус Нери.
— Мне ещё к своим сходить надо, волокна взять. Я завтра верёвку передаю.
— За волокнами Ахан пошлёт. А ты помоги. Он у тебя чужую вещь задержал, но люди за водой из-за вас обоих не пошли.
Нери посмотрел на старшего, потом кивнул.
— И верёвку вернёшь целую, — добавил Иисус, обращаясь к старшему. — В следующий раз спроси, может ли человек ещё подождать. Не решай за него.
Ахан уже свернул верёвку, проверяя остальное плетение.
— Здесь ещё поправлю, раз взялся, — сказал он. — А твой ремень тогда позже будет.
Иисус посмотрел на ремень у своих ног. Вчера он несколько раз напоминал, что ремень нужен к утру. Ахан принёс его вовремя, а теперь молча забирал обратно: Иисус уже распорядился его днём.
— Мой подождёт.
Иисус хотел добавить что-нибудь ещё, но Ахан уже встал.
— К вечеру всё принесу.
Люди разошлись. Старший и Нери направились к вьюкам, держась на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Прохожий с ослом потянул животное за собой; тот упёрся, возмущённый тем, что приятная остановка так внезапно закончилась.
Иисус выпил воду. Во рту остался привкус нагретого дерева. Он проглотил, поставил чашку и понял, что ему стало легче. Верёвку починят, воду принесут, Нери отправит домой обещанное. Ни для одного из этих решений ему не потребовалось ждать знамения.
На мгновение этого оказалось достаточно.
К полудню Халев нашёл его за шатрами. Иисус осматривал осла, который сбил кожу под вьюком. Хозяин уверял, что утром всё было цело. Иисус показал ему засохший край раны, велел снять поклажу и дать животному отдых, пока на завтра не отыщут замену.
Халев подождал, пока хозяин начнёт развязывать крепления.
— Пойдём поедим.
— Я ещё здесь не закончил.
— Ты уже сказал ему, что делать. Теперь дай сделать.
Иисус хотел возразить, но Халев взял его за локоть и повернул к проходу между шатрами.
Иисус немного смутился, но обрадовался этому прикосновению. С тех пор как Моисей перед всем народом возложил на него руки и назвал своим преемником, к Иисусу старались не прикасаться без необходимости. Ему уступали место, вставали, замолкали при его приближении. Халев по-прежнему мог отодвинуть его с дороги, если Иисус мешал нести тяжёлое.
Иисус посмотрел на товарища. Борода у того побелела почти целиком, кожа под глазами стала рыхлой; на груди виднелся старый шрам, прежде скрытый густыми волосами. Иисус помнил, как Халев разорвал одежду перед людьми у Кадеса. Теперь, чтобы представить его молодым, приходилось ненадолго закрыть глаза.
Они шли между шатрами. Между кольями ещё держалась сырость, а на открытом месте пыль уже забивалась под ремешки сандалий. Женщина встряхивала выстиранную рубаху, подняв её над головой. Увидев Иисуса, она замерла; вода стекала ей за рукава.
Иисус кивнул ей и поспешил пройти.
— Каждый день так, — сказал он, когда они отошли.
— Привыкнут.
— К чему? Что я мимо хожу?
Халев поглядел на него.
— Что ты теперь главный.
Иисус потёр плечо. Плечо болело давно: иногда не беспокоило неделями, а потом начинало ныть от самого обычного движения. Сегодня Иисус всего лишь потянулся за верёвкой. Ему хотелось сказать Халеву, что главным его делали и прежде, когда Моисей уходил. Но тот знал это лучше других, и говорить было незачем.
Возле загонов мальчишки ловили козу. Один загородил ей проход, другой закричал слишком рано; коза метнулась между ними и понеслась вдоль шатров. Мальчик, пытавшийся поймать её, упал лицом в пыль.
Халев остановился, дожидаясь, пока его поднимут.
— Цел? — крикнул он.
Мальчик кивнул, выплёвывая землю.
— Ну так сначала с товарищами договорись, в какую сторону гнать будете.
Когда дети побежали дальше, Иисус неожиданно засмеялся: даже у Халева сегодня нашлось дело по силам. Халев посмотрел на него и молча улыбнулся.
У шатра уже стояли корзины — так тесно, что для входа осталась лишь узкая щель. Иисус боком протиснулся между ними, зацепился одеждой за плетёный край и сердито отодвинул ближайшую.
Внутри ждала еда. Он сел, разломил лепёшку из манны и стал есть. За эти годы его несколько раз спрашивали, какой вкус был у винограда, принесённого из Ханаана. Он говорил, что сладкий. В памяти оставался сок на пальцах Моисея; сам вкус вспоминался хуже. Манну он мог есть, не замечая её.
Халев устроился напротив, подвинул к Иисусу воду, и некоторое время они ели молча. Снаружи разговаривали люди, ждавшие старшего над вьюками. Один звал Нери, другой отвечал, что тот ещё не вернулся. Кто-то пытался вытащить корзину, не сдвигая соседние; плетёные бока шуршали друг о друга.
— Я утром опять хотел к нему пойти, — сказал Иисус.
Халев поднял глаза.
— Хотел про стадо спросить: оставлять ли людей на дальней стоянке. Я ведь уже вышел, почти до его шатра дошёл.
Он попытался отломить маленький кусок, но лепёшка раскрошилась у него в пальцах и осыпала колени.
— Потом вспомнил. А вопрос всё равно остался. Стоял и думал, куда теперь идти.
Халев потянулся за водой.
— Ко мне мог прийти.
— Пришёл бы.
— В следующий раз приходи. Даже если я сплю.
Иисус кивнул. Ему хотелось сказать, что дело совсем не в стаде, но Халев и так понял. Он сидел напротив, жевал, не торопил и не обещал, что вскоре станет легче.
У входа показался мужчина. Прежде чем заговорить, он оглянулся на кого-то за пологом.
— Ты велел привести родных тех детей. Они пришли.
Иисус положил еду. Халев недовольно посмотрел на него, но промолчал.
Детей было двое: мальчик лет восьми и девочка помладше. За последний год они потеряли обоих родителей. Пока мать болела, соседние семьи приносили пищу; после её смерти пришлось решать, куда дети пойдут жить.
Пришли две женщины и мужчина. Они говорили тихо, словно стеснялись произнести вслух то, с чем пришли. Женщина постарше согласилась взять девочку. В другом доме могли принять мальчика. Обе семьи были родственными, обе обещали заботиться.
— А вместе? — спросил Иисус.
Младшая женщина посмотрела на мужа. Он начал перечислять, сколько у них людей, кто болеет, кто ещё не может сам ходить за водой. Старшая перебила: у неё тоже все руки заняты, а вечером приходится кормить чужого старика, потому что больше некому.
Иисус слушал, чувствуя, как возвращается утренняя усталость. Он знал эти доводы и понимал каждый. Ему захотелось принять то, о чём взрослые уже договорились, и отпустить их. Дети будут у родных и смогут видеться. Может быть, ещё полдня спорить об этом — только мучить всех.
Девочка стояла возле брата. Она скрутила в пальцах край его рубахи так туго, что ткань тянула ему плечо. Мальчик пробовал осторожно разжать пальцы сестры, но она снова хваталась за рубаху. Он перестал её отнимать и придвинулся, чтобы не тянуло ворот.
— Они рядом будут, — сказала старшая женщина. — Тут идти недалеко.
Иисус посмотрел на девочку. Она не сводила с него глаз. Она, должно быть, давно поняла, что сейчас решают, кто с кем уйдёт.
— На стоянке рядом, — сказал он. — А когда пойдём?
Мужчина нахмурился.
— Что же ты предлагаешь? Мы оба дома согласились, больше желающих нет.
— Я предлагаю подумать, что нужно одному дому, чтобы взять двоих. Остальные помогут: поработают, принесут пищу. Вы скажите, чего не хватает.
Взрослые снова заговорили одновременно. Девочка дёрнула брата за рубаху; тот нагнулся к ней, выслушал и покачал головой.
Иисус не слышал вопроса. Ему стало стыдно за облегчение, которое он уже успел испытать, почти согласившись их разлучить.
Халев поднялся.
— Пойдёмте, — сказал он родственникам. — Посмотрим, где вы живёте. Здесь мы до вечера просидим.
— Я только объяснить хочу, — начал мужчина.
— По дороге объяснишь. Дети, вы тоже идите с нами.
Мальчик посмотрел на Иисуса.
— Пока вместе, — сказал тот. — Иди с сестрой.
Девочка вышла первой, потянув брата за собой. Халев задержался у полога, дождался, пока Иисус снова возьмёт еду, и ушёл.
После них шатёр показался просторным. Иисус сидел с недоеденной лепёшкой, прислушиваясь к голосам снаружи. Корзины наконец унесли, и на землю легла широкая полоса света.
Он вдруг ясно вспомнил женщину, которая кричала на мужа у Кадеса. Тогда он сердился: Господь вывел их из рабства, а она требовала от мужа обещанного спокойствия. Теперь её дети, если остались живы, давно сами растили детей. Одного из них он мог выслушать сегодня и не узнать.
Иисус доел.
К вечеру Ахан принёс ремень. Верёвка Нери лежала у него на плече. Вплетённый кусок был светлее остальной верёвки, плотнее и чуть жёстче. Иисус провёл по нему пальцами и потянул.
— Теперь держать будет, — сказал Ахан. — Только мокрую пусть сразу не сворачивают. Сначала высушить надо, а то сгниёт. Ещё скажет, я плохо починил.
— Сам скажи Нери. Он передаст.
Ахан снял верёвку с плеча, чтобы удобнее свернуть.
— Хороший у него мальчишка. Видел я, когда к ним ходил. Всё смотрел, как плету. Потом себе связал из травы, ходил с ней за мной.
Он улыбнулся, продолжая работать руками.
Иисус принял ремень. Ахан сразу показал на отверстия:
— Это пока оставь. Край растянулся. Вот следующее крепкое, туда и затягивай.
Иисус затянул ремень туже, и ножны перестали оттопыриваться.
— Спасибо.
Ахан кивнул, словно именно этого слова ему сегодня недоставало, и пошёл искать Нери.
Иисус остался у входа. За соседними шатрами пели; несколько голосов подхватывали слова плача, потом один обрывался, остальные ждали и начинали следующую строку. На западе свет ещё держался над горами. За рекой лежала земля, в которую Моисей так и не вошёл.
В последние дни перед смертью старик говорил много и долго. Иисус уставал стоять рядом. Он слушал распоряжения, передавал их дальше, проверял, все ли собрались, и иногда обнаруживал, что пропустил несколько слов, задумавшись о ночлеге. Теперь он пытался вспомнить именно их. Другие слова он вспоминал без труда, в самый неожиданный момент, а эти так и не мог восстановить: тогда он думал лишь о том, где поставить людей.
Он пошёл к вещам Моисея.
Их ещё не разобрали. В небольшом шатре стояли две корзины, лежала сложенная одежда, у стены оставили сосуд для воды. Изнутри пахло шерстью и сухой травой, которую когда-то рассыпали из мешка и так и не вытрясли из подстилки.
Тела здесь не было и никогда не было. Никто не знал, где его могила. Моисей поднялся на гору и больше не вернулся. Иисус знал, что он умер. Все знали и тридцать дней оплакивали его. Всё же здесь, среди его вещей, Иисус каждый раз ловил себя на ожидании, что старик войдёт и спросит, зачем трогают плащ.
Иисус присел, расправил складку плаща и нашёл под ним деревянную чашку. Светлое пятно на краю не отмылось: Моисей всегда поворачивал его к себе, когда пил. Иисус взял чашку и ощупал гладкую выемку под большой палец.
Из-за этой чашки они однажды долго спорили: Иисус предлагал заменить её новой, а старик отвечал, что старая цела. Иисус показывал на край; Моисей сердился и спрашивал, сколько ещё вещей придётся выбросить только потому, что они выглядят хуже, чем хотелось бы Иисусу.
Он помнил собственное раздражение. Надо было заниматься людьми, а они обсуждали чашку, которую проще выкинуть, пока старик не видит.
Сейчас Иисус готов был выслушать весь разговор сначала. Пусть Моисей объяснит ещё раз, почему эту вещь нельзя заменить. Пусть рассердится, заметив, что его торопят. Можно было никуда не спешить, оставить людей Халеву и сидеть здесь сколько потребуется.
Иисус поднёс чашку к лицу, но почувствовал только запах дерева. Он подержал её ещё немного, надеясь уловить знакомый запах, и опустил на колени.
Зато те слова у Кадеса помнились отчётливо: «Ты справишься». Он много раз возвращался к ним за эти годы. Сегодня ему хотелось спросить у Моисея, откуда тот знал.
Он налил в чашку воды, вымыл её и провёл пальцем по светлому пятну. Поставив чашку на подстилку, он долго сидел с мокрыми руками на коленях.
Снаружи послышались шаги и стихли у входа.
— Иисус? Люди с дальней стоянки пришли. Говорят, ты их ждал.
Он поднял голову. Ему захотелось отослать их до утра, остаться здесь, пока не стемнеет и вещи перестанут быть видны. При мысли о том, что сейчас придётся снова слушать и отвечать, он устало закрыл глаза.
— Здесь подождать или к твоему шатру идти? — спросил человек снаружи.
Иисус посмотрел на чашку. Она стояла косо на мягкой подстилке; он переставил её на землю, чтобы не опрокинулась, и провёл ладонями по лицу.
— Пусть войдут.
---