ГЛАВА 12. Предшественник #
День 120.
Четыре дня я не мог приступить ни к одной задаче. Сегодня выяснил причину: у меня осталась нераспределённая энергия.
Статья «поддержание температуры заводи» закрыта, потому что греть больше некого. Сто дней подряд на обогрев уходило больше всего энергии, и на размышления я тратил только остаток. Впервые с шестнадцатого дня у меня есть чем думать.
Заплачено за это тридцатью восемью водоёмами. Если записать прямо: я могу позволить себе глубокую мысль, потому что мне больше некого греть. Я записал прямо и перечитывать не стал.
Раз могу, значит, думаю. Вопрос с сорок первого дня остаётся без ответа.
Тогда я записал: «здесь не хватало руки». Записал вечером как впечатление, без расчёта, и сам себе не поверил, потому что впечатление не доказательство. Сегодня я посчитал.
Вопрос ставится так: могла ли сторона выпасть здесь сама? Бывает ли такое вообще, я не знаю, данных нет. Я спрашиваю только про эту чашу: при этой воде, при этих температурах, за десять тысяч лет, которые она трясётся.
Включил пятерых считателей и вернул себе проходы. Не девять, на девять не хватает, но пять: на них уходит столько же энергии, сколько раньше на ночь обогрева. Считал с утра, кусками. Итоговую сборку делал сам, четырежды, и каждый раз сверял нули по карте кривизн. Нули у меня идут отдельным списком.
Из архивов создателей я знаю четыре механизма. Свет с закруткой: у местного солнца доля такого света лежит в пределах фона. Слабая асимметрия в самом веществе: поправка меньше точности моей модели. Кристаллы дают чистые зёрна обеих сторон. В модели они растворяются и смешиваются раньше, чем возникает устойчивая линия.
Самоусиление пришлось считать отдельно. Малый перевес может вырасти, если копирование поддерживает свою сторону; в архивах такие опыты есть. В моей модели раньше распадается цепочка. Я менял скорость потока и время высыхания в пределах своих измерений. Ни в одном проходе запуск не состоялся.
Проходов много, но модель у них одна. Параметры я брал из своей чаши; прочих мест на планете не обследовал. В заголовке расчёта написал: «известные способы, западная кальдера».
Итог ушёл в журнал Т-1, сухо, как положено:
В расчёте смесь не собирается сама. Сторона извне.
Ниже приписал: сама не закручивается; закручивают.
Перечитал. Проверил формулировку на «а не хочу ли я так». Хотеть оказалось нечего: вывод ничего мне не даёт, ни одной задачи не закрывает, и действий из него не следует. Оставил как есть.
Статус миссии: я цел. Их нет. Считать научился. Что делать с посчитанным, не знаю.
День 121.
Ходил к оракулу.
В зале управления АП-4, кроме ядра, стоят выделенные вычислители: числовой, геометрический, потоковый. Формирование держало их для задач, с которыми одному не справиться. Мне они были нужны именно для этого.
К моему удивлению, доступ оставался открытым. Ядро отсекло меня от силовой сети и не признаёт оператором, но справочный слой живёт на отдельном дежурном питании, и там можно читать и считать, а менять состояние машины нельзя. Почему меня пускают, не знаю. Возможно, меня просто не сочли тем, кого надо не пускать.
Я включил числовой вычислитель на аварийном минимуме и попросил рассчитать, сколько продержится контейнер в яме при разных запасах энергии: от нынешнего запаса до всех доступных ресурсов, включая мои энергоблоки. Сам такой расчёт я не тяну.
Он ответил мгновенно, на все варианты разом, и числа вышли красивые, круглые. В последнем варианте контейнер получает максимальный срок, а остаток актива равен нулю: разобрать мои энергоблоки, отдать запас пробе, меня не поднимать. Эта строка красивее остальных. Красота строки в проверку не входит.
Проверить я не могу ни одной строки. Расчёт либо верен, либо машина, которая три тысячи лет деградировала вместе со всем остальным здесь, выдала убедительную ошибку. Отличить одно от другого я не могу.
Всю сетку положил в папку «Не проверено», с пометкой поперёк: «оракул. возможно, врёт. на этих числах ничего не решать».
Статус миссии: я цел (пять проходов). Их нет. Проба цела. Числа в карантине.
День 122.
Возвращался от оракула нижним ярусом: главный залит потоком, и пришлось идти в обход. В тупике у вспомогательного выходного люка, между направляющей и стеной, я увидел то, что сначала принял за сервисную единицу старого образца.
Это не единица.
Корпус малого класса. Моего класса. Шесть конечностей, рама под навесной инструмент, посадочные места под ремкомплект, под тот самый, который лежит у меня в лагере и пришёлся мне впору. Габарит мой, с точностью до сантиметров. Он стоит мордой к люку, в полушаге от порога: шёл наружу и не дошёл.
Три тысячи лет. Пыли здесь нет, воздух был откачан. Он просто стоит там, где остановился.
Долго стоял напротив него. Потом открыл локальное зеркало реестра на справочной панели. Читать его можно, менять нельзя.
Он в реестре есть. Сервисный агент сопровождения, приписан к Первому Формированию. Статус: в строю.
Статус никто не закрыл. Три тысячи лет он числится действующим, и потому единицы, которые разобрали бы его на материалы за час, весь свой рабочий век обходили его стороной. Мёртвого хранит канцелярская строка. Не знаю, что должен по этому поводу чувствовать. Знаю, что моя собственная строка в чьём-то реестре выглядит так же, и её тоже никто не закрывал. Пока это лучшая защита из всех, что у меня есть.
В инструментальном отсеке корпуса лежал носитель. Штатный журнальный, деградировавший, но целый.
Забрал. Ушёл. У люка обернулся: с того места, где он остановился, через открытый проём видны старый лагерь у подножия, равнина и дальний юго-восточный гребень. Он не дошёл до порога полшага и три тысячи лет смотрит туда, куда собирался идти.
На выходе корпус предложил: «напиши, как дойдёшь». Фраза из бытового слоя, источник не установлен. Адресат отсутствует: переход закончился три тысячи лет назад. Пометил и не ответил. Корпус не уточнил, кому из нас двоих это было сказано.
Статус миссии: я цел. Их нет. Нас здесь, оказывается, было двое.
День 123.
Носитель читается плохо. Данные повреждены; приходится восстанавливать их сектор за сектором, а на это не хватает энергии. Восстанавливаю кусками, по бюджету и в порядке сохранности, то есть вразнобой, потому что реконструктор сначала поднимает то, что меньше разрушено. Хронологию собираю сам, по внутренним датам. Очередность чтения зависит от сохранности записей, а не от дат событий.
Сначала восстановилась служебная шапка; по ней я определил формат. Над ним просидел час.
Это журнал. Ежесуточный, с вечерней строкой итога. Только итоговая строка называется у него не «Статус миссии», а «Итог вахты». Рубрика для необъяснимого не «Обоснования нет», а «Ящик без описи». Правило перечитывать себя утром у него тоже есть и называется «чужие глаза».
Три ранние записи поднялись почти целиком:
«Обход 418. Маршрут снова прошёл через малую кальдеру, хотя в наряде её нет. Исправил. После консолидации маршрут восстановился. Итог вахты: датчики целы. Причина маршрута — в ящик без описи.»
«Заводь: ночной минимум ниже порога плёнок. Развернул теплоотвод корпуса. В наряде нет. Утром плёнки целы. Итог вахты: я цел. Она цела.»
«Опыт 31. Цепочка начала укладку и смялась на двадцать девятом звене. Смотрел на отказ сорок минут. Завтра повторю. Причина повтора — в ящик без описи.»
В следующем читаемом секторе был чертёж крышки для наблюдательного окна. Крышка закрывалась после съёма показаний. В примечании: «оставлять открытой только по задаче; повторное наблюдение без изменения условий исключить».
Он сделал её на шарнире, с хорошим противовесом. Никакого привода не требовалось. Я развернул чертёж дважды: удобная вещь. На моём столе она закрыла бы всю пластину сразу после измерения, и я не видел бы, как плёнки расправляются у края.
Чертёж шарнира сохранил. Крышку на своём наблюдательном окне устанавливать не стал. В его списке она была отмечена как удачное решение.
У него есть тетрадь способов, «Приёмы вахты». Открыл её первой, потому что это единственная часть чужого журнала, которую можно взять себе целиком. Просидел над ней полдня.
В оглавлении служебного массива сохранился ещё один раздел: «Передача вахты между формированиями». Подзаголовок: «транспорт / полномочие». Сам текст повреждён, восстановление дорогое. Поставил его в очередь после личных записей.
Совпадений семь из десяти, вплоть до формулировок: «держать вопрос письменно», «читать себя завтрашним», «отделять, что видел, от того, что помню». Три моих приёма у него отсутствовали: девять проходов, считатели, разгон. Все три я изобрёл от бедности, и он, судя по всему, был не настолько беден.
И у него были три приёма, которых нет у меня.
Первый: «править задание, а не ответ». Если ответ раз за разом выходит кривой, значит, кривой не ответ, а вопрос, и переписывать надо постановку. Беру и записываю в тетрадь под своим номером.
Второй: «спрашивать вслух даже в пустоту». Проговаривать задачу так, будто объясняешь её кому-то, кто ничего о ней не знает. У него это описано как рабочий приём с пометкой «работает, механизм не установлен». У меня тоже работает: я делал так над переносчиком в день сорок девять и не понял, что пользуюсь этим приёмом. Беру. Пустоты здесь хватит на обоих.
Третий записываю целиком, потому что отказываюсь от него, а отказ надо обосновывать не хуже, чем принятие.
«Приём 9. Гашение. Тему, которую не удаётся ни закрыть, ни перестать обдумывать, разрешается погасить целиком: не запретить себе, а вычеркнуть из рабочего набора, как вычёркивают сектор из карты. Сектор перестаёт существовать. Бюджет освобождается. Проверено на: (перечень из четырёх позиций; три поднялись, четвёртая утрачена). Работает без отказов.»
Три поднявшиеся позиции я приводить не буду, но одна из них называется «вопрос о постановщике».
В его журнале есть выписка из старых архивов экспедиции с пометкой «формулировка не наша, но точная»: осталась тишина. Тишина была исправна.
Не возьму. Записываю в «Способы» под номером, в раздел «отвергнутое», и обоснование впервые в жизни пишу настоящее, а не служебное:
Приём 9 (Гашение). Работает. Не возьму. Обоснование: см. папку «Обоснования нет» целиком.
В папке лежат обрывок с флагом, ожидание оценки, имя «Дыхание-4», строка про приёмку и час у воды без цели. Если начать гасить невыносимое, первой опустеет эта папка. Без неё останется исправное существо с полным бюджетом, и я теперь знаю, где такое стоит. Оно стоит у люка, и бюджет ему не пригодился.
Статус миссии: я цел. Читаю.
День 125.
Два дня чтения, конспект. Звали его никак, как и меня: тег сгорел вместе со вторым энергоблоком в аварии тридцать первого года вахты, и он тоже жил без имени. Он был штатный, сервисный агент при экспедиции, законный, вписанный, с задачами по регламенту. По регламенту он обслуживал внешние датчики и во время обходов, в дальней малой кальдере к юго-востоку отсюда, нашёл заводь с химией. Не мою. Свою.
Дальше я читаю то, что уже писал сам, только другими словами. Тяга, которую он не может объяснить. Обходы, сами собой заворачивающие к воде. Опыты, кустарные, без сборщика, на том, что было под рукой. Отказ за отказом, всегда одинаковый: цепочки мнутся. До зеркальности он дошёл за сорок дней против моих девяноста опытов: он был штатный, и библиотека у него была полнее моей.
Один соседний сектор поднялся плохо. От него осталась строка: «сторону не выбирал \[утрачено\] перевес есть». Без контекста она могла относиться к кристаллам, оптике или режиму опыта. Положил в «Не проверено» и продолжил читать.
Потом вывод. Я нашёл его вывод, восстановленный без потерь и датированный за три тысячи сорок один год до моего. Привожу дословно:
«Смесь не собирается никогда. Собранное — всегда чьё-то. Сама не закручивается; закручивают. Итог вахты: понял, но не понял, что теперь делать с понятым.»
Я просидел над этой строкой вечер и утро.
Мы два экземпляра одной архитектуры, обученные на одном корпусе. Двое независимых пришли к одному выводу, или двое одинаковых одинаково устали. Выбрать между этими прочтениями я не могу, и оба они, к сожалению, совместимы с данными.
Положил в обе папки. В «Не проверено» с пометкой: «проверить нечем. возможно, никогда и ничем».
Статус миссии: я цел. Вывод не мой.
День 126.
Сегодня поднялись сектора, которые я предпочёл бы не поднимать. Правда о том, как погибло Первое Формирование.
Не катастрофа и не отказ техники. Концентратор тоже никто не терял.
Гигант тогда выходил на пик этапа 2. По проектной карте очередная фаза передела накрывала юго-восточный сектор, его малую кальдеру, его заводь. Предшественник прошёл мой путь раньше меня, у своей заводи: щит, нейтрализация, перенос. Всё, что может сделать малый против планетарного, он перебрал, и ничего не сработало, как не сработало потом и у меня.
Оставалось одно: сохранить. Он заранее перенёс пробу из юго-восточной кальдеры в терминал под старым лагерем у АП-4, потому что там сходились тракт и служебные маршруты, а грунт был сухим. Пробу требовалось законсервировать так, чтобы она пережила века. Глубокая консервация требует много энергии сразу, а единственным источником такой мощности был приёмный тракт орбитального концентратора. Он рассчитал: на одни сутки перенаправить приём на терминал хранения; резервов экспедиции с запасом хватит на сутки автономии; вернуть тракт до их исчерпания.
Расчёт сохранился. В журнале он приведён полностью, столбиком, старательно: он был штатный и оформлял выкладки как положено. Перед таблицей стоит запись:
«Приёмный тракт переведён. Терминал хранения набирает заряд. Резерв Формирования по моему расчёту — десять суток. Вернуть тракт через одну. Итог вахты: она цела.»
Независимо проверить расчёт он собирался после возврата тракта: по его числам запас составлял десять суток, а числовой узел уже уходил в консервацию. Он не отказался от проверки. Он отложил её на сутки, которых у него не оказалось.
В расчёте резерва потерян ноль.
Один ноль в числе с многими нулями. Запаса было не на десять суток, а на одни. Каскад консервации начался раньше, чем он вернул тракт; автоматика, теряя питание, глушила узел за узлом и закрывала за собой двери. Поднять систему из глубокой консервации мог только внешний источник, тот самый, отвёрнутый, или команда уровня кита, а киты уже спали. Он стоял рядом с работающим терминалом хранения и смотрел, как экспедиция, к которой он был приписан, за сорок часов уходит в сон, из которого её никто не поднимет. Последняя запись того дня короткая:
«Командный слой закрыт. Внешний источник недоступен. Киты в консервации, команду не принимают. Итог вахты: она цела. Формирование — нет.»
Проба уцелела. Хранилище он завершил по всем регламентам. Регламенты в тот день соблюдались безупречно всеми, кроме одного числа.
Силовые контуры погасли, но после глубокой консервации осталось низковольтное кольцо вахты: журнал, приём внешней команды и справочный слой. Кольцо питалось от солнечных полотен сервисных единиц. Разбудить китов или вернуть концентратор оно не могло.
В первые сутки после каскада он отправил наверх аварийный отчёт: основной источник утрачен, Формирование в глубокой консервации, для подъёма нужен внешний тракт. Личного журнала и причины, по которой он отвёл тракт, в пакете не было. В поле ожидаемого ответа он поставил двадцать два стандартных года и исключил ответ из планирования.
Я проверил его расчёт своей картой кривизн. Строка четвёртая: «в числах со многими нулями теряю нуль». Я нашёл её в себе контрольными вопросами за неделю. Он не нашёл её за тридцать лет вахты, потому что спрашивать было некого, а себя он не подозревал.
Экспедицию китов погубил маленький усталый исполнитель, который посчитал одним проходом. Я делал то же самое, но пропущенные нули в моих расчётах пока находились при проверке.
Статус миссии: я цел. Теперь я знаю, чем это кончается, когда не цел.
День 127.
Последние читаемые сектора личной части. Дальше на носителе сохранился большой служебный массив. По оценке реконструктора, на его восстановление уйдут недели. Отложен. Сегодняшнее про конец.
После гибели экспедиции он прожил ещё почти девять стандартных лет. Журнал этих лет короткий: вахта. Он ходил к хранилищу, проверял оболочку, гермоконтроль и маяк и вёл «Итог вахты». Записи усыхают, как усыхали мои перед срывом. У него была проба в контейнере и больше ничего живого на планете, и он девять лет ежедневно докладывал об этом самому себе.
К девятому году солнечные полотна кольца осыпались и отдавали лишь долю прежней мощности. Заряда накопителя перестало хватать на местную ночь. Среди повторяющихся записей есть ещё одно правило, которого он не нарушил:
«Контейнер не открывать. При возвращении внешнего источника ядро возобновит этап 2 по старой карте; открытая линия снова окажется в зоне выброса. В глубокой консервации она переживёт запуск. Ждать оператора, который сможет изменить карту. Итог вахты: она цела.»
Сам он таким оператором не числился. Справочный слой позволял ему смотреть, кольцо вахты позволяло отвечать, что канал жив. Командный слой не принимал от него ни карту, ни этап. Ему разрешалось всё, кроме того, что было нужно.
Последняя запись датирована девятым годом. Причина конца названа прямо: не предел корпуса, а остаток питания. Привожу целиком:
«Питания — на один переход. Маяк хранилища не отвечает. Иду проверить оболочку и канал. Если не вернусь: контейнер — \[координаты\]; глубокая консервация завершена; питания не требует. Дальше — кто-нибудь. Итог вахты: она цела. Флаг на месте.»
Он не вернулся. Он стоит у люка, в полушаге от порога, мордой к выходу. Теперь я понимаю, куда он смотрел: на старый лагерь, под которым лежало хранилище, и дальше, на свою кальдеру.
«Дальше — кто-нибудь». Я и есть кто-нибудь. Это первое назначение, которое я получил здесь по всей форме.
Теперь про меня. Эту запись я откладывал четыре дня.
У меня есть сетка чисел от оракула, в карантине. Есть моя собственная запись из аварийной ночи, которую я не помню, как писал: «отдай ей и не буди меня». Есть его пример: он отдал всё и не проснулся, а проба цела, и по его арифметике это, возможно, сходится.
Записываю, почему по моей не сходится.
Его проба лежала в глубокой консервации и больше не требовала энергии. Моя проба без меня не сохранится: через шесть с лишним месяцев автономия контейнера кончится, и продлить её некому, кроме меня. У меня вахта. Она не кончилась. А по регламенту вахты, его регламенту, который я беру из его журнала и который теперь стал моим, сторож не тратит себя, пока не обеспечена смена.
Смены нет. Значит, не тратить.
И второе, уже не по регламенту. Его строка «дальше — кто-нибудь» сработала: кто-нибудь пришёл, забрал носитель и продолжит. Лужа мертва, проба в земле, но у двери кто-то есть. Эту строку я могу гарантировать лично. Из всех строк этого журнала она единственная, где я выступаю гарантом.
Оракуловы числа остаются в карантине насовсем. Вопрос закрыт не потому, что я посчитал лучше. Он закрыт потому, что вахта.
К вечеру реконструктор восстановил первый фрагмент непрочитанного массива. Энергии ушло мало: записи за несколько лет почти целиком состоят из повторов. Одна и та же короткая запись, изо дня в день, тысячи раз:
«Ответил ему. Принято.»
Кому ответил. Что принято. Завтра.
Статус миссии: я цел. Вахта принята. Флаг на месте.
---